Михаил Федоров - Искатель. 2014. Выпуск №4

— Ребята! — решительно отодвинул от себя графин с водой. — Не знаю, может, и отвлеку от серьезных проблем. Но мне хотелось сказать совсем о другом. О любви.

Зал взрывчато хохотнул.

— Да, да, о любви. Все мы как-то очень нелепо толчемся в нашей жизни. Посмотреть со стороны — исправно ходим на занятия, шефствуем над подростками. И все-таки не хватает чего-то главного. Вы спросите: чего? Пусть это покажется снова смешным, но я готов утверждать, что без настоящей любви не может быть никакого дела. Был у меня знакомый спортсмен. Он полюбил тренершу. И стал чемпионом! Потому что чувство добавляло сил. Такое может случиться со всяким и во всем. Любовь — это необъяснимый двигатель…

Зал окончательно проснулся и разноголосо загудел. Даже в президиуме заулыбались. А глаза Людмилы Ивановны искрились каким-то удивительным неземным светом.

— Поймите меня правильно. Я имею в виду именно чувство, а не какие-нибудь шуры-муры. Помните, как у классика: «… надо быть вулканом…»?

— А не разнесет? Это ведь стихия! — крикнул кто-то сбоку.

— То-то он руками размахался, цветы в президиуме посшибал!

— А цветы, между прочим, это тоже любовь! В общем все! — под смешки и жидкие хлопки Комлев вернулся на место.

Вновь оживился Козельцов. Он солидно прокашлялся, постучал мизинцем в микрофон и, когда шум ослаб, сказал:

— Я думаю, что ясность внесет наш секретарь парткома Людмила Ивановна Забродина.

Комлев обратил внимание на то, как сосредоточенно она шла к трибуне.

— Наверно, для смеха нет причин, — так обратилась она в зал. — Вот вы сейчас услышали простые, искренние, человеческие слова о любви. Это чувство понимается нами в самом широком смысле. Ведь благодаря ему каждый может совершить многое… Но есть еще и ответственность за начатое дело. Скажите, товарищ Козельцов, к вам приходило постановление о шефстве над исправительными учреждениями для оступившихся?

— Да, — привстав, закивал головой секретарь. — Мы собираемся наметить мероприятия.

— Вот видите, пора уже дела делать, а у вас одни словеса…

Комлев слушал то, что говорила Людмила Ивановна, и думал, что эти слова делали ее родной и близкой ему. Вливались в него расходящимся теплом. И он уже все свое выступление посчитал за глупейшую выходку и готов был провалиться сквозь землю. Людмилу Ивановну на трибуне сменил ушастый очкарик, который официальным голосом, чуть заикаясь, прочитал проект постановления. Потом Козельцов объявил о конце собрания. Раскрепощено, словно освободившись от непомерно тяжелой повинности, с шумом и гамом студенты повалили из зала. Синею птицей промелькнула и скрылась за серыми пыльными кулисами кофточка Людмилы Ивановны.

— Афанасий! Пошли! — позвал Козельцов, сгребая, со стола бумаги.

— А? Да, да!

— Ну, как? — боязливо спросил секретарь и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Ты уж нас там у себя не очень. Зал видел? Битком. Со всех курсов загоняли.

— Я сейчас думаю, может, не то говорил, — тревожно выдавил Комлев.

— Все то. Все то. Все то, — засуетился Козельцов и длинным коридором проводил молодого инструктора до выхода. — Ну, будь!

Комлеву не хотелось уходить. Он пытался разобраться в себе, в случившемся. Вспомнил сказанное с трибуны. Что-то недоговоренное точно раздирало его изнутри. А перед глазами все время стояло официальное и вместе с тем женственное лицо Людмилы Ивановны. И оно вдруг рельефно проступило на висевшем в холле полотнище со словами «Комсомольцы — добровольцы! Мы сильны нашей верною дружбой!», на круглом циферблате электрических часов, на матовой поверхности грубо окрашенных стен. За спиной он услышал шаги и по внезапному внутреннему наитию стремительно обернулся: это была она. И все оборвалось у него. Какие-то почти готовые фразы слиплись в бесформенный единый комок, горячая волна ударила в голову.

Маленькими веселыми горошинами по холлу раскатились ее слова:

— Вы в райком?

И Комлеву вдруг стало легко-легко на душе, и он ответил:

— Да-да.

— Значит, нам по пути. Извините, вижу часто, но вот имени вашего не знаю.

— Афанасий, — промычал, потупившись.

— Как симпатично!

Они спустились по ступеням и пошли по дымящейся от вечернего тумана, плывущей под ногами темной аллее.

— А вы лирик! Это хорошо. Редко встретишь такое.

— Знаете, Людмила Ивановна, вырвалось, перешел грань.

— Да уж точно… — сказала Забродина мягко и с улыбкой. — Но даме такое услышать приятно.

— Я ничего серьезного не имел в виду. Извините. Между нами ведь ничего…

— Жаль, очень жаль. Нет, какой вы лирик? А я бы не отказалась сегодня от скромного букетика, — показала на киоск.

Комлев, судорожно сглотнув слюну, подумал с опаской: «Хватит ли денег?» и, преодолев секундное замешательство, рванулся к пылающим цветочным огонькам. Вручил ей несколько хрупких стебельков.

Людмила Ивановна испытующе посмотрела в глаза Комлеву и беззаботно засмеялась:

— Да вы и впрямь рыцарь! А мне мой муж так редко дарит цветы, — с сухой горечью вдруг произнесла она. И, словно оправдываясь, тут же продолжила. — Нет, нет, ничего не подумайте.

Неожиданно остановилась.

— Вот я и пришла. Спасибо. Кстати, и райком ваш рядом.

Комлев обернулся и будто накололся на любопытный взгляд толстой рыжеватой блондинки. Это была личная секретарша первого, которая проплыла мимо них, кривя губы.

Людмила Ивановна засмеялась:

— Ну, что, Афанасий! Соответствующая огласка нам уже обеспечена? На персоналку, правда, не тянет, но это как повернуть. А она большой специалист по этой части, — ткнула букетом вслед толстухе. — Шучу. Шучу.

Он согласно кивнул, и Людмила Ивановна скрылась в густой темени подъезда.

На следующий день Комлев маялся в кабинете, ожидая, пока останется один. Вот за последним райкомовцем хлопнула дверь — все разошлись на обед, и он, ощущая себя почти хозяином громадной комнаты на три окна, крутнул диск зеленого польского телефона. С ознобом в душе услышал на другом конце провода глубоко знакомое, чуточку протяжное: «Да-а», произнес:

— Здравствуйте, Людмила Ивановна!

— Это ты, Афанасий?

Неожиданное «ты» жарко обдало ему щеки.

— Вас беспокоит д’Артаньян!

— И что же нужно славному мушкетеру?

— Да я просто так, проведать.

Чувствуя некоторое ее замешательство, спросил:

— У вас люди?

— Как всегда.

— Тогда я попозже…

— Постой, постой… Мы должны встретиться.

— Зачем?

— Предлагаю через полчаса… на том же углу.