Хайнц Конзалик - Человек-землетрясение

– Боб!

– К убийцам! – закричал Боб. – Ты можешь мне это пообещать?

– Нет.

– Почему?

– Я распоряжаюсь фабриками, а не склепами. Это должен решить дядя Теодор.

– Какое убожество! Господи, какое ничтожество! Мой славный, дорогой, маленький друг Гельмут! Разве ты не видишь, какую жалкую роль ты играешь в этой семье? Даже могилами не распоряжаешься. Всегда и повсюду над всеми царит бог Теодор! – Боб захохотал хриплым, разнузданным смехом, почти захлебываясь от собственной иронии. – Так кто же ты, Гельмут? Ты половой! Точно, тебе разрешено держать половой член, когда дядя Теодор мочится! Об твое лицо он вытирает ботинки!

– Я немедленно поговорю с дядей Теодором о твоем пожелании. Еще что-нибудь?

– Да. – Боб Баррайс положил обе руки на плечи Хансена. Он опять переменился, следуя своей давней особенности хамелеона в секунду перекрашиваться. Сейчас в его завораживающих карих глазах светилась искренняя симпатия. – Если Марион будет погребена в склепе Баррайсов, я сразу же стану смирным, как старая, хромая такса. Это не обещание, Гельмут, а клятва. Передай это дяде Теодору. А тебе я желаю большого счастья в качестве наследника Баррайсов… Но тебе будет не суждено испытать это счастье.

В задумчивости Гельмут Хансен вышел из библиотеки. Он подозревал, что Хаферкамп совершит вторую большую ошибку и ни за что не даст согласие на такие похороны Марион.

Хансен не ошибся. Хаферкамп принял Боба в салоне в стиле ренессанс. Высокий, громоздкий, чопорный, неприступный, окруженный невидимым панцирем из толстого пуленепробиваемого стекла. Памятник самому себе уже при жизни, в день рождения которого всевозможные союзы и общества торжественно выстраивались, пели песни и кричали «ура». Бисмарк индустрии – отлитый из стали, нержавеющей, без патины, всегда начищенный до зеркального блеска волшебным средством: деньгами. – В ренессансном салоне… – сказал, входя, Боб. – Всегда верен своему стилю. Цезарь Борджиа из Вреденхаузена. Только яда в бокале не предлагаешь. Ты умственно превосходишь Борджиа – убиваешь элегантно и обворожительно, сам мученик ужасной семейной судьбы. – Он сунул руку за пазуху, вытащил чек и положил его на мраморный столик между собой и Хаферкампом. Хаферкамп, с опущенными уголками рта, разглядывал маленький зеленоватый клочок бумаги. – Я тебе возвращаю твои издержки. Дело уладилось без инвестиций.

– Спасибо. – Хаферкамп не притронулся к чеку. Боб кивнул.

– Очень умно. Взял бы ты чек, я, может, стал бы убийцей, действующим в состоянии аффекта. Хоть я и худой, у меня большая сила в пальцах.

– Ты это доказал, – Хаферкамп сказал это с таким презрением, что Боб пригнулся, как после удара по голове. – Но не будем говорить о прошлом. Прошлое мы общими усилиями, не щадя себя, преодолели. Дело Адамса забыто, дело Петерс улажено. Мы сделали для тебя все, что было в наших силах.

– Марион отдала жизнь.

– Это из другой оперы. Это нас, Баррайсов, не касается.

– Марион тоже была Баррайс! – закричал Боб. – Единственно достойная! Гельмут говорил тебе…

– Ах да, семейный склеп. Это же абсурдно!

– Значит, нет?

– Нет.

– Почему?

Вопрос повис в воздухе, как сноп фейерверка, который сейчас разорвется.

– Новый скандал во Вреденхаузене! Сначала свадьба, потом сразу похороны? Как это людям объяснить?

– Пусть люди выкусят!

– Они не будут этого делать! У них больше вкуса, чем ты о них думаешь. – Хаферкамп вынул сигару из ящичка кедрового дерева, отрезал кончик, закурил и проводил взглядом первые голубые облачка: – Все делалось для того, чтобы вытащить тебя. Мы покупали правду и переделывали ее. Ты позаботился о том, чтобы никто не сидел без дела.

– Хорошо, хоть ты признаешь, что манипулируешь людьми.

– Я никогда не отрицал этого, в нашем узком кругу. Но я хочу, чтобы ты это осознал и оценил. Мы спасли тебя от пожизненного заключения.

– Это стоило жизни Марион!

– Если бы ты хоть на мгновение смог мыслить логически, хотя бы сейчас… Кто привел ситуацию на грань катастрофы?

Боб Баррайс опустил голову. «Это какая-то скала, – подумал он. – Об него можно разбить себе голову. Его не взорвешь, он ушел корнями глубоко в землю… Либо разлетишься на куски, столкнувшись с ним, либо нужно его обойти. Третьего просто не дано. Только убийцей можно было бы еще стать. Но и это он учитывает. Он знает, что я трус, что я боюсь смерти. Я играл с ней в прятки, но никогда не заключал ее в свои объятья. Даже во время гонок… потому никогда и не выходил из них победителем. Трус в тоге героя. Мышь, забравшаяся в шкуру льва. Как я смешон, как жутко смешон…»

– Что… что будет с Марион? – тихо спросил он.

– Она будет похоронена в Эссене. Первым классом, разумеется.

– Разумеется, – повторил Боб с горечью. – У ее могилы должен был бы петь хор ангелов.

– Мои связи с небом не простираются так далеко, но наши отчисления в пользу церкви открывают многие ворота.

– Надгробие?

– Конечно. На нем будет стоять: Марион Баррайс.

– Спасибо. Купи могилу для двоих. Я хотел бы лежать рядом с Марион.

– Отклонено. Баррайсу место в фамильном склепе.

– Опять все сначала! – заорал Боб. – Марион тоже Баррайс!

– На мир можно смотреть снизу и сверху. Он выглядит по-разному, но остается все тем же старым миром.

Боб капитулировал. Когда Хаферкамп ударялся в философию, все теряли способность к сопротивлению. Для каждой ситуации находилось мудрое изречение, приводившее все в равновесие, которое было для Хаферкампа основой миропорядка: на одной чаше весов – весь мир, на другой – Баррайсы. Тогда весы были уравновешены.

– Я уеду в Канны, – сказал Боб. – Навсегда. Я никогда больше не переступлю границы Вреденхаузена, только в гробу. Условие – мое месячное содержание должно переводиться регулярно.

– Гарантирую.

– Квартира, полностью обставленная. Новый спортивный автомобиль. Старые требования.

– Выполнено. – Хаферкамп быстро что-то пометил себе. – Когда ты уезжаешь?

– Сразу после похорон Марион.

– Значит, через три дня.

– Да.

Они стояли друг против друга как чужие люди, которые случайно встретились, обменялись парой вежливых фраз и которым нечего больше сказать друг другу. Боб развернулся, чтобы уйти, но Хаферкамп постучал пальцами по мраморной столешнице.

– Ты стал забывчив, Боб. Боб оглянулся. Новая атака?

– В чем дело? – спросил он, тяжело дыша.

Хаферкамп показал на узкую полоску бумаги перед собой.

– Чек.

– Это деньги Марион.

– Я дарю их тебе. Как стартовый капитал.

Боб колебался. Цифра 100 000 завораживала. В его воображении она превращалась в пальмы, пляжи с белым песком, казино, красивых женщин, дорогие отели, накрытые столы, шумные веселья. И прежде всего женские тела всех цветов. 100 000… Ключ к забвению…