Николай Камбулов - Обвал

Лах упрятал лицо в шинель, глухо выговорил:

— Проинструктируйте офицеров и… посылайте.

Пунке смекнул, в чем дело, и перестал укладывать вещи. Ефрейтор был уже в годах и, конечно же, как истинный немец, высоко ценил свое начальство и каждое распоряжение генерала, указания и приказы его воспринимал как величайшую мудрость, как полководческий маневр, осуществление которого немедленно приведет к разгрому русских. Он наконец слезящимся оком подмигнул адъютанту и начал щеточкой пушить изрядно поседевшие усы. А распушив их, достал из кармана губную гармошку, чтобы наиграть мотив песенки, которую очень любил Лах. Он продул лады и уже приложил к губам изящную гармошку, отделанную серебром, как появился полковник Зюскинд. По мнению Пунке, не тот полковник Зюскинд, рассудительный и знающий себе цену, а совсем другой, кричащий и машущий руками, не пунктуальный в своих докладах, а растрепанный и говорящий бог знает что:

— Хевке и Кервин еле вырвались. Эсэсовцы предупреждают, что всех перестреляют. Они уже появились в штабе, угрожают расстрелом… каждому, кто примет капитуляцию…

— Наведите порядок, господин полковник! А эсэсовцеа вышвырните из бункера! — Лах поднялся, ею лицо было бледным, но потом отошло, он успокоился и, не теряя достоинства, сказал: — Вы правы, господин полковник, после войны начнется репатриация. Умен не только тот, кто города берет, но и тот, кто вовремя и организованно их сдает. С прицелом на будущее, во имя империи!.. Мой друг Пунке, пожалуйста, коньяку и кофе.

Зюскинд закрыл лицо руками, тряхнул головой, как бы пробуждаясь от страшного кошмара, сказал:

— Я, господин генерал, был и останусь с вами, готов выполнить любое ваше распоряжение.

— Спасибо, полковник. Ценю ваше мужество. Выпьем за то, чтобы тяжкое горе для немецкого народа никогда но повторилось! Мужайтесь, полковник!.. И знайте: только военные могут спасти Германию! А не Роме и… Губерт! Она мастаки шить дело, по которому, не разбираясь, разжалуют, снижают… Тебе это известно по графу Шпанека.

— Да, да, господин генерал, мы с графом в Крыму, в Керчи… — пролепетал Зюскинд.

Выпить они не успели: в тот момент когда Зюскинд дрожащей рукой брал неподдающуюся рюмку, открылась дверь и через порог переступил лейтенант из шифровального отдела, еще совсем безусый и бледнолицый молодой человек, которого Пунке хорошо знал и высоко ценил как примерного офицера. Лейтенант, выхватив из кобуры пистолет, приложил его к своему виску.

— Господин генерал, во имя фюрера! Прикажите вернуться уполномоченным по переговорам!.. Это предательство! — закричал лейтенант.

Лах кивнул Пунке:

— Мой друг, налейте господину лейтенанту.

Теперь у самого Пунке отказали руки: он никак не мог попасть в рюмку и все лил на стол, и лужица уже стекала. В наступившей тишине было слышно, как жидкость издавала какой-то странный звук, ударяясь о каменный пол. Пунке схватил тряпку, начал вытирать пол. Когда вытер и выпрямился, увидел: Лах курил, сидя в кресле, а полковник Зюскинд остекленевшими глазами смотрел на лейтенанта, державшего пистолет у своего виска; под дулом отчаянно трепыхалась взбухшая синяя жилка, а рука лейтенанта сделалась совершенно белой.

Лах сказал:

— Я понимаю вас, господин лейтенант, но стрелять не советую…

— Верните уполномоченных, господин генерал, иначе все раскроется! Обер-фюрер Роме отдаст вас под суд за сдачу города. Вы должны сражаться до последнего солдата.

Лах швырнул сигарету в угол. Пунке подумал, что сейчас произойдет невероятное, ибо он знал крутой характер своего генерала, да и налицо явное неповиновение, нарушение всякой субординации.

— Сколько вам лет, господин лейтенант? — спросил Лах, не вынимая рук из кармана шинели.

— Ровно восемнадцать…

— То-то же. — Генерал подошел к лейтенанту, погладил по голове. — У меня сын такой, но он уже погиб. И волосы у него такие же были светлые. И лицом вы похожи…

Лейтенант все же выстрелил. Упал он на спину, за порог. Дверь качнулась, закрылась, по не совсем, осталась щель, сквозь которую Пунке видел мертвое лицо лейтенанта с окровавленным виском, а рядом лежал пистолет, уже остывший и, пожалуй, никому не нужный.

— Уберите его, мой друг, — сказал Лах и вновь сел в кресло. — Похороните, он был неплохим офицером. Что поделаешь, возраст опасный, господин полковник. В таких летах кажется, что все понимаешь, все видишь, на самом же деле — слеп!..

Ночная бомбардировка с воздуха разметала фольксштурмовцев, оборонявших зону Зюйдпарка. Часть перепуганных подростков и пожилых влилась в батальон Адема. Да уж лучше бы они и не вливались! Или позже пришли бы. Как раз в тот час, когда они, еще охваченные паникой, рассказывали друг другу о том, что видели и что испытали, как раз в это время — надо же! — на позициях Зюйдпарка появился генерал-майор Губерт в сопровождении майора Нагеля и еще одного офицера, назвавшегося капитаном Лемке.

Губерт раздраженно сказал Адему:

— На вашу зону я ставлю другого офицера, а вам будет особое поручение, весьма ответственное. Поехали с нами, — кивнул он на лимузин, стоявший подле бункера.

Прибыли они в резиденцию Роме. Нагель и Лемке остались в приемной, а Губерт с Адемом вошли в кабинет, окна которого были забаррикадированы мешками с песком; в помещении горел свет.

Роме поднялся и хотел было протянуть руку Губерту и Адему, но на улице опять загрохотало, заухало и загремело — город бомбили ночники, — и обер-фюрер позвал всех в свое убежище. Но Адем остался. Минут через двадцать бомбежка прекратилась, вернулись Роме и Губерт.

— Так вот, мой друг Адем, — сказал Роме, садясь за свой стол, загроможденный телефонными аппаратами разной окраски, — властью, данной мне фюрером, я сместил генерала Лаха с поста коменданта крепости и командующего войсками гарнизона и объявил его изменником. Лах вошел в контакт с русскими и ведет переговоры о капитуляции. Комендантом крепости и командующим войсками гарнизона я назначил генерал-майора Губерта.

Роме закурил и, выдержав паузу и все еще глядя на Адема, приказным тоном воскликнул:

— А от вас, господин Адем, требую сорвать переговоры о капитуляции! И уничтожить изменника Лаха.

— Хайль Гитлер! — только и посмел произнести Адем и тут же выскочил в приемную, совершенно обескураженный поручением.

Нагель и капитан Лемке доставили Адема на бронемашине в его дом, в тот дом, который уже полностью приспособили для ведения огня из фаустпатронов, орудий и пулеметов.

— Роме наведет порядок! — наконец заговорил Нагель. — За идеи фюрера он себя не пожалеет.