Десмонд Бэгли - Письмо Виверо

— И вы позволите ему сделать это? Ради нескольких вшивых побрякушек?

— Я не могу его остановить, — сказал я. — Вот почему я рад, что Рудетски и Фоулер мертвы. Видишь ли, мы избавились от воздушных баллонов, а нырять без них будет весьма трудно. Все, что у нас осталось, это несколько аквалангов — большие баллоны находятся на дне сенота. Если ты думаешь, что я собираюсь нырять в таких условиях, когда кто-то будет орать мне на ухо всякий раз, когда я всплываю, то ты еще более сумасшедший, чем Гатт.

Смит резко повернулся к Фаллону.

— Вы втянули меня в это, вы, сумасшедший старик. Вы не имели права — вы слышите меня? Вы не имели права. — Его лицо исказилось от отчаяния. — Боже, что мне делать? Я не хочу, чтобы меня пытали. — Его голос переполнился чувством жалости к самому себе, и на глаза навернулись слезы. — Боже мой, я не хочу умирать! — произнес он всхлипывая.

На него было больно смотреть. Он разрушался как человек. Гатт знал очень хорошо, как оказать давление на внутреннее ядро человека, и час отсрочки, который он нам предоставил, был предназначен не для передышки.

Это был наиболее садистский поступок из всех, что он сделал. Кэтрин была в глубоком шоке, Фаллона разъедали рак и угрызения совести, а из Смита страх перед пытками выжал все душевные силы.

Я же мучился из-за того, что ничего не мог сделать. Я хотел выскочить наружу, чтобы разметать всех в стороны, — я хотел схватить Гатта и вырвать из его груди сердце. Но я не мог, и чувство собственной беспомощности действовало на меня убийственно.

Смит оживленно поднял голову.

— Я знаю, что мы сделаем, — прошептал он. — Мы отдадим им Фаллона. Фаллон втянул нас в это, и они обрадуются, получив его, не правда ли? — в его глазах появился сумасшедший блеск. — Пускай они делают с Фаллоном что хотят — лишь бы оставили нас в покое. Тогда мы будем в безопасности, не так ли?

— Заткнись! — крикнул я и тут же заставил себя сдержаться. Вот чего добивался Гатт — стравить нас друг с другом с помощью хорошо рассчитанной холодной жестокости. Я подавил в себе соблазн сорвать на Смите собственное отчаяние и заговорил, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и ровно.

— Теперь послушай меня, Смит. Мы все скоро умрем, но мы можем умереть либо под пыткой, либо от пули. Я уже сделал свой выбор, поэтому собираюсь сражаться с Гаттом и сделать все, что в моих силах, чтобы убить его.

Смит посмотрел на меня с ненавистью.

— Вам хорошо так говорить. Он вас не будет пытать. Вы в безопасности.

Смехотворность того, что он только что сказал, внезапно дошла до моего сознания, и я истерически засмеялся. Все накопленные эмоции выплеснулись из меня в этом смехе, и я не мог остановиться.

— В безопасности! — воскликнул я. — Боже мой, как это смешно! — Я смеялся до тех пор, пока мне на глаза не навернулись слезы и не закололо в груди. — Ох, в безопасности!

Сумасшествие в глазах Смита сменилось изумлением, а затем, несколько раз нервно хихикнув, он засмеялся более-менее нормально. После чего у нас обоих начался приступ неудержимого хохота. Смех был истеричным и в конце концов причинял боль, но все-таки он пошел нам на пользу, и когда эмоциональный спазм прошел, я почувствовал себя очищенным, а Смит больше не балансировал на грани помешательства.

Даже на лице Фаллона появилась угрюмая улыбка, и это было примечательно для человека, чья жизнь и способ смерти только что обсуждались полусумасшедшим. Он сказал:

— Мне очень жаль, что я втянул тебя в это, Смит, но я и сам нахожусь в таком же положении. Джемми прав; единственное, что нам остается, это сражаться.

— Я тоже сожалею, что нес такую чушь, мистер Фаллон, — сказал Смит смущенно. — Мне кажется, я тронулся на некоторое время. — Он нагнулся, подобрал с пола пистолет, вынул обойму и, передернув затвор, извлек патрон из ствола. — Теперь мне хочется только захватить с собой как можно больше этих ублюдков. — Он проверил обойму и вставил в нее оставшийся в руке патрон. — Пять пуль — четыре для них и одна для меня. Мне кажется, так будет лучше.

— Должно быть, ты прав, — сказал я и взял свой револьвер. Я совсем не был уверен, хватит ли у меня духу пустить пулю себе в висок, если возникнет такая необходимость. — Смотри за тем, что происходит снаружи. Гатт сказал, что дает нам час, но я не стал бы ему особенно доверять.

Я подошел к Кэтрин и опустился на колени рядом с ней. Ее глаза были сухими, хотя на щеках остались следы слез.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Мне очень жаль, — прошептала она. — Мне очень жаль, что я сломалась, но я испугалась — очень сильно испугалась.

— Почему бы тебе не испугаться? — сказал я, — Все испугались. Только последний дурак не испытывает страха при подобных обстоятельствах.

Она нервно сглотнула.

— Они на самом деле убили Рудетски и Фоулера?

Я кивнул, а затем немного поколебавшись, добавил:

— Кэтрин, Поль тоже мертв. Гатт сказал мне.

Она вздохнула, и ее глаза заблестели от непролитых слез.

— О Боже! Бедный Поль! Он хотел так много — и все сразу!

Бедный Поль, надо же! Я не собирался рассказывать ей все, что мне было известно про Халстеда, насчет тех способов, с помощью которых он хотел получить все сразу. Это никому не принесло бы пользы, а только причинило бы боль ее сердцу. Лучше пусть она запомнит его таким, каким он был, когда они поженились — молодым, нетерпеливым и полным амбиций в своей работе. Рассказать ей правду было бы жестоко.

Я сказал:

— Мне тоже очень жаль.

Она коснулась моей руки.

— У нас есть шанс — хотя бы самый маленький, Джемми?

Про себя я был убежден, что шансов уцелеть у нас не больше, чем у снежного комка в преисподней. Я посмотрел ей в глаза.

— Шанс всегда остается, — сказал я твердо.

Ее взгляд скользнул в сторону от меня.

— Фаллон, кажется, так не думает, — произнесла она тихим голосом.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он по-прежнему сидел на полу, вытянув перед собой ноги, и созерцал невидящим взглядом мыски своих ботинок.

— У него свои собственные проблемы, — сказал я и, поднявшись на ноги, подошел к Фаллону.

При моем приближении он поднял голову.

— Смит был прав, — сказал он едва слышно. — По моей вине мы оказались в этой переделке.

— У вас есть причины думать о другом.

Он медленно кивнул.

— Да — эгоизм. Я должен был добиться того, чтобы Гатта депортировали из Мексики. У меня для этого есть достаточное влияние. Но я пустил все на самотек.

— Не думаю, что вам удалось бы сильно побеспокоить Гатта, — сказал я, пытаясь его утешить. — Он в любом случае вернулся бы назад — он и сам имеет достаточное влияние, если верно то, что говорил Пат Харрис. Вряд ли вы смогли бы его остановить.