Виктор Потиевский - Мертвое ущелье

Слова его проповеди, непонятной Игнату, слова чужой незнакомой речи несли звуковой смысл. Едва сорвавшись с языка проповедника, они тотчас устремлялись вверх, троились, множились, усиливались и, уже разросшись до гула, метались по высоченным сводам древнего готического собора, призывая к чему-то неизвестному, предостерегая от чего-то неведомого, но страшного.

Ксендз закончил проповедь и сошел с кафедры. Благословил зал. Игнат, чтобы не плутать в поисках ксендза, сразу последовал за ним следом. Едва за католическим священником закрылась дверь, разведчик постучал.

— Войдите!

Молодой ксендз был в комнате один, вполоборота стоя к вошедшему, он разглядывал его.

— Извините, святой отец, я хотел бы у вас исповедаться, узнать, как жить дальше в это трудное время.

— Я помогу вам, сын мой. Исповедь очищает и возвышает нас.

Это был точный ответ на пароль. Теперь Игнат ждал, что сообщит ему ксендз. И тот не замедлил:

— Передайте пану хозяину, что Леся вчера умерла. Похороны послезавтра возле гостиницы «Карпаты» в два часа пополудни. Запомнили?

— Запомнил.

— Надо передать слово в слово. Тогда он поймет.

— Передам, не беспокойтесь, святой отец.

— И еще передайте ему вот этот молитвенник.

— Прощайте, святой отец.

— Благослови тебя бог, сын мой.

Когда разведчик шел через зал к выходу, заиграл соборный орган. Звуки, густые, сочные, звенящие и гудящие, трепещущие и тягучие, заполнили храм от пола и до самых высот темных сводов. Казалось, они пронизывали насквозь и сердце и душу Игната. И вдруг, охваченный тревогой и волнением, он снова увидел взглядом памяти пожар сорок первого, расстрелянных близких: мать, сестру, братьев... Увидел их живыми, еще за минуту до того, как пуля фашиста оборвет их жизнь. И вспомнил отца, о котором знал только, что тот пропал без вести где-то на Украине в сорок четвертом.

Орган рвал душу. Разведчик торопился уйти от пророчески гудящего собора. Но звуки органа, всеобъемлющие и всесильные, настигали и настигали его.

5. НЕ ГУБИ ДУШУ ЗРЯ

До вечера Игнат пытался разгадать, что означают похороны Леси. Он знал характер такого шифра и предполагал, что Леси, естественно, никакой нет, и, уж во всяком случае, она не умерла. Главное — похороны. Тут точно названы место и время. Значит, Вороной готовит какую-то акцию, и ксендз сообщил ему место и время. Какую акцию? Как можно помешать? Чтобы помешать, надо знать, о чем идет речь. Сам он пойти туда не может, сегодня же вечером надо возвращаться в банду. Да и если бы остался в городе, все равно там и близко появляться нельзя. «Свои» сразу опознают, доложат Вороному. И тогда дело — труба. Хозяин очень подозрителен. Правда, он довольно алчен и очень заинтересовался делом с сокровищами Файта. Но подозрительность может победить. В общем, надо попробовать разузнать. Может, кто-то в банде сболтнет?

Вороной Игнату не доверял. Он вообще не доверял никому. Но в Игнате был уверен. Раз уж тот сообщил ему про сокровища, то какой смысл теперь смываться? Логика — это то единственное, чему верил атаман. Потому и отпустил его в город с заданием. С одной сто- роны, надо в деле понемногу проверять, с другой — подразнить человека волей, вдруг что-то новенькое в нем проявится? На всякий случай с Игнатом отправили напарника, поручив тому за ним наблюдать и не слускать с него глаз. Это был как раз тот черноволосый в шинели без ремня. Звали его Касим.

С первых же шагов после выхода из" расположения банды Касим страдал. Он отставал от Игната, все время заговаривал с ним, наконец решился.

— Игнат, я хочу тебе сказать, что я за тобой наблюдать не собираюсь. Мне поручено, ты, наверно, догадываешься, но я и не собираюсь, и не хочу. Иди куда хошь, на меня не обращай внимания. Я ведь знаю, что и трое таких, как я, тебе не помеха. Так что, если надумаешь уходить, не губи мою душу зря. Не охраняю я тебя.

— Да ладно, Касим. Не бойся ты. И уходить я не собираюсь. Удобно мне у Вороного. Доволен я этой службой. К Советам мне все равно нельзя, а за границу и далеко, да и золотишка нет. Так что не бойся. А в городе можешь гулять. Если спросят, скажу, что был со мной, как тень.

— Не выдашь, точно?

— Не выдам.

И черноволосый Касим увидел во взгляде Игната что-то такое, что убеждало до последней точки: не выдаст.

— Вот и хорошо, что договорились. — Касим заметно повеселел и успокоился.

Теперь, собираясь обратно в Мертвое ущелье, разведчик помнил, что условились они с Касимом встретиться на углу улиц Франко и Лесной в девять часов вечера. Касим уговаривал возвращаться засветло (боялся Игната), но разведчик настоял, сказав, что хочет посмотреть город. Игнат должен был побывать в парке, проверить есть ли ответ. Если есть — забрать.

Дело в том, что он должен был вложить (и вложил) патрон с шифровкой пулей наружу. А ответ должен быть наоборот — пулей внутрь, наружу тыльной частью гильзы, капсюлем. Если еще не взяли, значит — пуля наружу. Сегодня вечером — условленное время.

Он шел по городу, который менялся на глазах. Наступали сумерки, и с каждой минутой толпы на улицах буквально таяли. Еще полчаса назад улицы были полны народа, сейчас уже потоки людей поредели, едва осталась четверть, а еще через двадцать минут останутся отдельные прохожие, и вскоре город опустеет совсем. Будто бы с тьмой опускается на землю пустота.

Странное чувство опасности испытывает Игнат в этих краях, в Карпатах. Такого не было у него на фронте. Будто кто-то все время целится ему в спину. Хочется прыгнуть в сторону, выдернуть «парабеллум» и пристрелить преследователя. Однако он наверняка знает, что никого сзади нет. Он проверяется каждый квартал. И хотя он сам — уже в банде Вороного, хотя знает врагов в лицо, но никак не может избавиться от этого стойкого чувства опасности за спиной.

Вороной... Что это все-таки? Фамилия или кличка? Никто не знает даже в отряде. Игнат уже месяц там, знаком почти со всеми. Со многими горилку пил, обо всем треплются пьяные. Правда, упоминать атамана и в трезвом, и в пьяном виде опасаются. Но про имя его не знают. Это уж точно. И вообще о нем никто ничего не знает. Известно только, что первым он явился в это Мертвое ущелье.

До того никто не решался обосноваться там. Ни один из бандеровцев. Страшные вещи рассказывались в народе. И если приходилось проезжать через ущелье, то только днем. Все видели, что и зимой и летом деревья снизу до метра-полутора как бы обожжены, стволы красновато-коричневые. И клены, и дубы, и сосны, и ели. Налет на них какой-то пугающий. Но живут, не сохнут. А по ночам огни ходят по долине. Синие, голубовато-зеленые. То вспыхивает это холодное свечение, то исчезает. Жуть. Никто туда не шел.