Олег Говда - Геном бессмертия

— Андрей?! — спросил неуверенно. — Малышев, ты?

— Так точно, гражданин кап…, виноват, майор.

— Да иди ты в жопу со своими извинениями… — Корнеев шагнул ближе и сграбастал в объятия бывшего заместителя. — Здорова, братуха. Что за бредятина? Ты-то каким макаром здесь очутился?

— Виноват, гражданин майор. Оступился. Теперь, вот, искупаю кровью. Родина оказала мне доверие…

Малышев не ответил на объятия друга и даже как-то чуток отстранился.

— Слышь, Андрюха, ты, чё, особо умным хочешь казаться? — нахмурился Корнеев. — Или тебя еще раз послать?

Льдинки в глазах Малышева немного растаяли, и лишнюю влагу пришлось удалить резким поворотом головы. Аж позвонки хрустнули.

— Товарищи бойцы, — не по-уставному обратился Корнеев к остальным штрафникам, продолжая удерживать Малышева в объятиях. — Обождите чуток. Вот, неожиданно своего боевого друга встретил. Поговорить нам надо. Вольно, можно курить…

Потом схватил своего бывшего заместителя за рукав и оттащил на пару шагов в сторону.

— Рассказывай, что случилось?! Меня ж всего десять дней не было… Уму не постижимо!

— А тебя разве, еще не проинформировали? — немного удивился Малышев.

— Я что, по-твоему, спектакль разыгрываю? Андрей, лучше не зли меня. Дам в морду!

— Не имеешь права, майор… — штрафник оттаял еще немного, но только самую малость. И голос, и взгляд весельчака Андрюхи Малышева, казался безжизненным и пустым. — Расстрелять, это сколько угодно, а бить штрафников — уставом запрещено…

— Да ты пойми, чудак человек, — ткнул его в бок кулаком Корнеев. Вроде не сильно, но чувствительно. — Я еще в расположении роты не был. Из госпиталя прямо к аналитикам. А от Стеклова — сюда. Ну же, не томи? Что произошло?

— Маша погибла…

Слова прозвучали сухо, как пистолетный выстрел, и почти также убийственно.

— Ма… Она же… Я ж ее в тыл… О, Господи… Как это случилось?

— "Вервольф". Снайпер. Прямо в живот…

— С-сука! Он же не мог не видеть, что она беременна. Не понимаю… Зачем снайперу ефрейтор медслужбы?

— Она в моем кителе была.

Корнеев потер пальцами переносицу, как делал только в моменты наибольшего волнения.

— Дай закурить.

Андрей молча протянул товарищу мятую пачку дешевых сигарет и запоздало удивился:

— Ты же не куришь? Или решил отменить свой зарок?

— Что? — словно приходя в сознание, переспросил Корнеев.

— Я говорю, что ты раньше не курил…

— Да, верно… — майор неумело вернул уже вытащенную сигарету в полупустую пачку. Рука его заметно дрожала, и сигарета легла в обойму только с третьей попытки.

— Это ужасно, Андрей…

— Только не говори мне о войне… О том, что на ней гибнут, и что гибнут самые лучшие…

— Зачем, ты и сам все это знаешь. Не первый год воюешь… Но, при чем здесь штрафбат?

— Я пленного застрелил, Коля, — помутнел взглядом Малышев. — Понимаешь, держу в руках ее тело… Еще мягкое, теплое, поднимаю глаза и вижу перед собой фрица… Немецкого офицера. Вот тут мне башню и снесло. Выхватил пистолет и всадил в него всю обойму. А потом еще и конвоиров помял чуток, когда те меня вязать кинулись…

— Что ж Веселовский не вступился? Ведь о тебе и Маше даже командиру фронта было известно. На свадебку не приходил, но поздравление адъютантом передавал.

— Если б генерал не заступился, меня б уже давно шлепнули… Немец какой-то слишком уж важный был. Его в Москву отправлять хотели. Мне особый отдел такую статью шил, что лучше самому застрелиться… — вздохнул Малышев.

— Да, брат… Твоего горя и врагу не пожелаешь. Я даже не знаю, что тебе и сказать.

— А ничего и не говори, Коля. Маши не вернуть, а я уж как-нибудь вывернусь, если пуля не приголубит.

— Ну, тут-то я тебя не брошу. Раз судьба так повернула, не использовать ее злой подарок я не имею права. На кону, Андрей, жизни многих тысяч людей. А то — и больше. Пойдешь со мной?

— Хоть в ад…

— Остановимся, пока, на вражеском тылу…

Корнеев повернулся лицом к курившим штрафникам. Хохлов, заметив это движение, скомандовал:

— Группа, смирно! Гражданин майор…

— Отставить. Товарищи бойцы, прежде чем начать разговор о предстоящем задании, я хочу убедиться в вашей хорошей физической подготовке. Доходяги мне не нужны. Отжимайтесь, кто сколько хочет, но не менее двадцати раз. Всем понятно? Упор лежа принять! К тебе, Андрей это не относится, — остановил Корнеев бывшего заместителя.

— Это почему еще?! — дернул щекой тот. — Никогда в любимчиках не ходил…

— Отставить пререкаться! При чем здесь это. Я просто хорошо тебя знаю, Леший… — назвал он боевого товарища привычным позывным. — Ты же хочешь отомстить за Машу? А я дам тебе эту возможность, даже ценой твоей жизни… Можешь не сомневаться. Обещаю!

— Спасибо, командир. Я больше не сорвусь, не подведу, веришь?

— Не верил бы, так и разговор бы не затевал.

Корнеев повернулся к штрафникам. Все, кроме Хохлова продолжали ритмично отжиматься. Бывшие офицеры и в самом деле находились в отличной физической форме. А так как сержант успел им шепнуть парочку слов о чрезвычайной важности задания и сопутствующие этому возможности, штрафники старались показать будущему командиру все, на что способны.

Сперва Корнеев подумал, что Хохлов вообще не отжимался, но взглянув пристальнее, заметил и сбитое дыхание, и более яркую красноту щек сержанта.

— Выдохлись? — спросил участливо. — Оно и понятно. Доктора все больше за чужим здоровьем следят. А на свое обращают внимание только когда очень уж прижмет.

— Никак нет, гражданин майор. Разрешите доложить, сержант Хохлов поставленную задачу выполнил.

— Не понял?

— Было приказано отжаться: сколько, кому хочется, но не менее двадцати раз. Двадцать раз я отжался, а больше — не имею желания… Прикажете продолжить?

— Зачем вам это, Хохлов? — не удержался от усмешки Корнеев. — Вы же военврач… Да и в штрафбате свое практически отбыли? Не сегодня-завтра, комбат представление подаст… За проявленную сообразительность, хвалю, но и только. Нет и еще раз нет. Боец вы так себе, а хирург, во вражеском тылу, мне без надобности. Легкораненые своим ходом вернутся. Тяжелые — отход товарищам прикроют. Да и врачам, вскоре работы прибавится. Фашисты теперь не просто оборону держать будут, они — жизни свои поганые защищать станут. А загнанная крыса самая опасная.

— Но…

— Все, сержант, возражения не принимаются. Вы свободны, товарищ доктор. Если хотите, могу походатайствовать перед комдивом, о скорейшем пересмотре вашего дела. Хотя, более чем уверен, что это произойдет само собой в самые ближайшие дни.