Василий Викторов - Приключения 1989

— В этом доме, — сказал я, — уже есть то, чем может похвастаться не всякий: счастливая мать и сын, достойный своего отца, — я посмотрел на висевшую на стене выцветшую фотографию отца Ахмеда в военной форме и с медалью. — Говорят, что праздничные пожелания сбываются. У меня их два: я хочу, чтобы в этот дом вошла молодая невестка и чтобы здесь появились дети и книги, ибо молодость и мудрость лучше богатства.

— Сын сказал мне, что вы скоро уезжаете, и я понимаю это, потому что каждый должен жить на своей родине. Но сердце матери сильнее её глаз, и оно будет о вас помнить.

— Я расскажу об этом своей маме.

— Да продлит аллах её дни.

Странно, но, когда мы прощались, у меня на глаза навернулись слезы. Казалось бы, ну что особенного, заехали попить кофе к своему шоферу, посидели с часок, сказали друг другу несколько приятных слов, но после всего пережитого вместе слова перестали быть просто словами, а превратились в обязательства, которые невозможно не выполнить и которые тревожат по ночам, когда думаешь о когда-то выданных в жизни и неоплаченных векселях, а ведь мне так хотелось тогда, чтобы эта скромная лычка превратилась в звездочку и к шоферским правам прибавился университетский диплом.

В лавке нас ждали. На стеклянной витрине стояла фигурка женщины из слоновой кости на черной круглой подставке. Наташа взяла её в руки, поднесла ближе к глазам и сказала удивленно:

— Это я.

Резец точно обрисовал три детали: прическу, глаза и улыбку. Это была сегодняшняя Наташа, такая, какой она не была вчера и не будет завтра. Неповторимое и есть мастерство вечности.

— Не нужно, — шепнул мне Ахмед и взял меня за руку. — Когда-нибудь мы зайдем сюда выпить чаю.

Сами ждал нас у подъезда своего дома и сразу сел в машину.

— Помнишь, я обещал познакомить тебя с Хакимом.

— Но мы же знакомы.

— Не совсем, — усмехнулся Сами.

Всякий разговор в эти дни неизбежно начинался с одного и того же. Не удержался и Хаким.

— Ну, ребята, рассказывайте, что вы там натворили. Правда, как ни странно, газеты и слухи на этот раз совпадают.

— Газетам можно верить, — взялся отвечать Сами. — В двух словах суммируем факты: сбито 26 самолетов за два дня. Наши потери минимальны и не идут ни в какое сравнение. Восполнять такие потери не представляется возможным, особенно если учесть, что все экипажи либо погибли, либо захвачены в плен. Отсюда — перемирие.

Перемирие — это уже не война, но далеко и не мир. И все понимали, что мира не будет, пока противник оккупирует часть территории. Значит, опять странная, ненормальная, нервная ситуация — ни мира, ни войны.

— В данном случае, — продолжал Сами, — перемирие означает нечто большее, чем прекращение стычек и налетов. Мы перехватили инициативу, и следующий ход тоже за нами. Остается правильно выбрать время.

— А ты что скажешь, Алеша?

— Скажу, что с чисто военной точки зрения меня мало что беспокоит. Я верю в вашего солдата, верю в армию, тем более что у неё есть время и все условия как следует подготовиться. Последние события подняли моральный дух и вернули веру в свои силы. Сами знает, — я улыбнулся, — ваш покорный слуга любит забегать вперед. Я думаю о будущем, причем о вполне обозримом будущем.

— Во вполне обозримом будущем, — задумчиво произнес Хаким, — я не жду мира. Нас ещё очень долго не оставят в покое те, кто привык распоряжаться судьбами целых стран и народов в своих интересах. Что же касается внутренних дел, у нас, к сожалению, слишком многое зависит от личностей. Именно здесь я вижу проблему. Личность смертна, тем более прогрессивная. И ещё. Слишком много у нас людей, которые любят стоять с протянутой рукой и вопить, что «мы бедная страна» вместо того, чтобы работать заступом, а именно это нам сейчас и нужно, чтобы как можно больше народа взялось за заступ. Тут вы, к сожалению, ничем нам помочь не можете, даже если завалите нас заступами, что, конечно, вполне в ваших силах. Во всяком случае, — Хаким провел рукой по глазам, — я вижу впереди много зигзагов, и неизвестно, когда мы выйдем на прямую. Как бы то ни было, вы сделали всё, что могли, и теперь слово за нами. И за эти дни мы стали сильнее.

— Кстати, — заговорил Сами, — если хочешь узнать, что с Джонни, спроси вот его. — Сами толкнул Хакима в бок. — Может, покажем Алеше их логово в старом городе?

— Как, — я чуть не разинул рот от удивления, — разве вы не инженер?

— Вообще-то инженер, — немного смутился Хаким, — но сейчас вот пришлось сменить профессию. Вам я дал свою старую визитную карточку.

— Значит, мы встретились не случайно, тогда, в метро?

— Сами попросил меня поберечь вас. Эти люди способны на всё.

— Да хватит об этом, — вмешался Сами, — ну что, едем?

— Это лишнее, Сами. Ещё один вопрос, Хаким. Джонни выпустят, как того, что я видел на аэродроме?

— Нет. Теперь нет.

В этот день мы больше не говорили ни о делах, ни о политике. На сегодня, по крайней мере, всё было неплохо, и мы праздновали ежегодный традиционный мясоед. Не хватало Ольги, но, вспоминая её, я не грустил. Я знал, что скоро увижу её и всегда буду с ней, до конца жизни, ведь ничто в мире не может разлучить отца и дочь, а вот увижу ли я когда-нибудь Сами, Хакима, командира, Фикри, Ахмеда — этого никто мне сказать не мог. Скорее всего нет. Говорят, что память человеческая вещь ненадежная, но я был уверен в своей.

Я сказал об этом вслух, не боясь, что мои слова покажутся кому-нибудь сентиментальными.

— Скорее всего ты прав, Алеша, — ответил Сами. — Вряд ли нам придется увидеться здесь или в Москве. Но это в конце концов, не важно. Легче жить и делать своё дело, если знаешь, что, пусть и очень далеко, на краю земли, живут и помнят о тебе твои друзья.

— Поедемте всё-таки в старый город, — предложил Хаким.

— Напомни мне, пожалуйста, Хаким, у меня к тебе будет просьба.

— Конечно.

Праздник уже вспыхнул, когда мы подъехали к площади. Ещё на подступах к ней были видны его отблески, шли толпы нарядно одетых людей, слышался смех, усиленная динамиками музыка, пение сотен включенных на полную мощность транзисторов и телевизоров. Высоко в небе на пальцах минаретов сверкали бриллиантовые кольца огней, зеленым, белым и красным переливались площадь и разбегавшиеся от неё переулки, около шатров, качелей, лавочек и харчевен толпился народ, а в центре площади яблоку негде было упасть.

Здесь можно было найти всё, что присуще любому народному празднику: тир, силомер в виде штанги, потертую обезьянку, достающую билетики с неизменно счастливыми предсказаниями, казалось, что все торговцы сластями, орешками, прохладительными напитками, фруктами собрались сегодня тут, яркие ацетиленовые фонари горели у лавочек и лавчонок, торговавших шутихами, бенгальскими огнями и прочей праздничной всячиной.