Первый Выбор - Канира

может сражаться с физикой. И это ломает его. Это страдание воина, столкнувшегося с врагом, которого нельзя победить.

Мы остановились возле здания, где собрался Совет Криптона. Через прозрачные стены я видел, как Джор-Эл представляет свои расчёты, а члены совета качают головами в отрицании. Они не верили. Не хотели верить.

— А вот это, — сказала Страдание, указывая на сцену, — Это страдание общества. Коллективное отрицание перед лицом правды. Они знают в глубине души, что Джор-Эл прав, но признать это значит признать свою смертность, конечность своей цивилизации. Поэтому они отвергают истину и цепляются за иллюзию.

— Это делает их виновными?

— Это делает их людьми. — Она повернулась ко мне. — Даже криптонцы со всей своей логикой и разумом в конечном счёте смертные. А смертные всегда выбирают утешительную ложь над болезненной правдой.

Мы продолжили путь. Красное солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая кристаллические шпили в кровавые оттенки. Мир был прекрасен в своей агонии.

— Ты говорила о том, что боишься эволюции, — вернулся я к прежней теме. — Но, может быть, эволюция даст тебе что-то новое? Не избавление от страдания, а… трансформацию его?

Страдание остановилась перед высоким зданием, на вершине которого было обсерватория. Джор-Эл часто приходил сюда, наблюдая за звёздами, ища новый дом для своего народа.

— Трансформацию, — повторила она задумчиво. — Ты имеешь в виду, что страдание может стать чем-то другим?

— Не другим. Большим. — Я встал рядом с ней. — Смотри на них. Джор-Эл страдает, но его страдание движет им к действию. Он строит корабль для своего сына. Один корабль, потому что не может спасти всех. Это разрывает его, но он продолжает.

— Героическое страдание, — кивнула Страдание. — Да, такое мне нравится больше всего.

— Потому что оно трансформирует боль в действие. В любовь. В Надежду. — Я повернулся к ней. — А что, если эволюция сделает больше такого страдания и меньше бессмысленной боли?

Она долго не отвечала. В её тёмных глазах отражалось умирающее солнце.

— Это… интересная мысль, — сказала она наконец. — Но боюсь, что не такая простая. Бессмысленная боль тоже имеет свою роль. Она учит смирению. Принятию. Пониманию того, что не всё можно контролировать.

— Но слишком много бессмысленной боли может сломать, а не научить.

— Верно. — Она кивнула. — Баланс. Всегда вопрос баланса.

Мы поднялись на вершину здания, где Джор-Эл работал над своими расчётами. Он был один, склонившись над проекциями звёздных карт. Он пришёл сюда после неудачного совета. Его лицо было измождённым от бессонных ночей.

Страдание подошла к нему ближе, хотя он не мог её видеть. Протянула руку, и на секунду я подумал, что она коснётся его. Но остановилась в миллиметре от его плеча.

— Что ты делаешь? — спросил я тихо.

— Я… — она замолчала, затем продолжила. — Я пытаюсь понять, могу ли я дать ему что-то кроме боли. Могу ли я трансформировать его страдание во что-то полезное.

— И можешь?

— Не знаю. — Она опустила руку. — Я никогда не пыталась. Моя роль — свидетель, не целитель.

— Может быть, пора попробовать?

Страдание повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то новое — не надежда, страх перед надеждой.

— А если я не смогу? Если попытка только усилит его боль?

— Тогда мы вместе справимся с последствиями. — Я положил руку ей на плечо. — Ты не одна, сестра. Никогда не была.

Она посмотрела на мою руку, затем снова на Джор-Эла. Медленно, очень медленно протянула свою ладонь к его голове. На этот раз коснулась.

Джор-Эл вздрогнул, но не от боли. Его глаза расширились, и на секунду в них мелькнуло что-то похожее на понимание. Не облегчение от страдания — но принятие его. Осознание того, что его боль имеет смысл, что она ведёт его к действию, которое спасёт хотя бы одну жизнь.

Страдание убрала руку, и её тёмная фигура дрожала.

— Я сделала это, — прошептала она с удивлением. — Я… трансформировала его боль.

— Не избавила от неё, — заметил я. — Но дала ей направление.

— Да. — Она посмотрела на свои руки, словно видя их впервые. — Это… это другое. Это не то, что я делала раньше.

— Это эволюция, — сказал я мягко.

Мы спустились с крыши и вышли на улицы. Ночь полностью опустилась на Криптон, и звёзды сияли над обречённым миром. Где-то там, среди этих звёзд, была Земля — планета, которая примет последнего сына Криптона.

— Михаил, — сказала Страдание, останавливаясь. — Спасибо. За то, что пришёл. За то, что заставил меня попробовать.

— Всегда пожалуйста.

— Но я всё ещё боюсь.

— Это хорошо. Значит ты меняешься. Эволюционируешь. Нам всем нужно двигаться дальше.

— Даже тебе?

— Особенно мне.

* * *

Глава 24

Мы оставались на Криптоне. Страдание не могла уйти — этот мир притягивал её с силой, против которой она не могла сопротивляться. А я остался, потому что чувствовал, что должен понять. Понять, почему иногда катастрофа неизбежна, почему даже архангелы не могут изменить некоторые судьбы.

Дни текли в своём размеренном ритме, но под поверхностью спокойствие и процветание нарастало напряжение. Джор-Эл продолжал работать над своими расчётами, пытаясь убедить Совет в надвигающейся катастрофе. Дру-Зод собирал сторонников, готовя план действий, который, как он был уверен, спасёт их цивилизацию.

Я наблюдал за обоими, невидимый наблюдатель умирающего мира.

— Ты думал о вмешательстве, — сказала Страдание однажды вечером. Мы стояли на балконе Дома Эл, наблюдая за тем, как Джор-Эл и его жена Лара готовились ко сну. Её живот уже округлился — ребёнок рос внутри, не зная, что родится в последние дни своего мира.

— Да, — признался я. — Я мог бы стабилизировать ядро планеты. Это в пределах моих возможностей.

— Но не делаешь.

— Не делаю.

Страдание повернулась ко мне, и в её глазах было любопытство:

— Почему?

Я долго подбирал слова. Вопрос был сложнее, чем казался.

— Потому что я начинаю понимать кое-что о природе страдания. О его роли. — Я посмотрел на неё. — Ты показала мне, что боль может быть трансформирующей. Что великое страдание рождает великую надежду.

— И ты думаешь, что гибель целого мира — это та цена, которую стоит заплатить за рождение этой надежды?

— Я не знаю. — Признание далось нелегко. — Но я знаю, что не мне решать. Мать и Отец могли бы остановить это, если бы хотели.