Юрий Пшонкин - Пленник волчьей стаи

Оленуха так и не смогла подняться — стрела по самое оперенье вошла ей в бок. Зато однорогий сразу вско­чил и, испуганно озираясь, отбежал к ближней стайке ва­женок. Однорогий, по-видимому, что-то «сказал» тревож­ное — оленухи поспешили подальше от лежавшей под­руги.

Чутко вслушиваясь в тишину, Атувье не торопился к добыче. Он боялся, что сохжой тоже почует неладное и уведет косяк. Тихо. Видно, дикарь, занятый сторожением, ничего не почуял... Атувье ножом прикончил страдания уже затихавшей оленухи, схватил ее за рога и поволок наверх, в кусты. Затащив добычу в кедрач, вспо­рол живот, вырвал печень... Словно изголодавшийся волк он рвал и рвал своими крупными, крепкими, белыми,как снег зубами горячую печень. Наевшись, он «раздел» тушу, снял шкуры с ног, камус, положил их в сумку, а шкуру свернул, обвязал взятым для этого ремешком. Сердце сына Ивигина радостно стучало. «Ой-е, я добыл шкуру. Скоро добуду еще!» Полный желудок убаюкивал, угонял куда-то тревожные мысли, еще недавно терзавшие сердце. Сын Ивигина на время забыл, как далек он от своей яранги, от семейного очага. Так далек, что ему незачем уже носить с собой эту шкуру и те, которые еще добудет... Первая добыча, полный желудок совсем отогна­ли тревогу. Сын Ивигина забыл, что он потерял обратную дорогу в яяну.

Вспомнил про беду утром. Со своего же обжитого места хорошо видел долину, спокойных оленух и сторож­кого сохжоя. Не видел самого главного — вершины сопок. Они по-прежнему были закрыты облаками, и Атувье не мог даже определить, где просыпается солнце, в какой стороне. Будто проснулся он, оленный человек Атувье, в незнакомой яранге, вход в которую был плотно завешен шкурами. Но сопки — не яранга, их ножом не разрежешь, чтобы выйти наружу. Сопки надо обходить, на них надо взбираться и взбираться. Атувье впервые в жизни с от­чаянием глядел на облака, на незнакомые «безголовые» сопки. Одна надежда: дикарь приведет косяк в те места, где лежит долина Круглого озера. У диких оленей свои неизменные дороги, свои любимые пастбища, и рано или поздно сохжой должен вернуться на тропу предков. Атувье мысленно восстанавливал свой путь от долины Круглого озера до этой, совсем незнакомой. Далеко отсю­да до Круглого озера, далеко и до последней приметной сопки с расколотой макушкой...

Снова повалил снег. Снежинки, подхваченные верхни­ми ветрами, метались в бешеной шаманской пляске. Шел и шел снег, укрывая следы человека, который по злой воле людей и духов снова оказался пленником. На этот раз пленником гор, снегов и облаков. Для волчьей стаи он был бойцом-добытчиком. Теперь он стал пасту­хом оленух, которых отбил себе большерогий сохжой.

Атувье слегка обжарил на костре жирный кусок мя­са. Насытившись, он лег на свою упругую, душистую постель, привычно втянулся в кухлянку и быстро заснул. Когда в желудке много мяса, тревожные мысли охотно улетают из головы.

Три дня сохжой предавался любви. На четвертый он обессилел, его шатало из стороны в сторону. Самец беспрестанно бил копытами снег, торопясь восстановить силы. Атувье знал: дикарь еще не скоро насытится, не скоро уйдет в другое место. Сын Ивигина решил при­учить оленух и самого сохжоя к тому, что рядом с ним будет человек.

Утром он спустился с сопки и начал осторожно подходить к ближней стайке важенок. Те еще не забыли пастухов, и потому появление человека их не очень обес­покоило. Сторож-сохжой пасся далеко, и поскольку он был слаб, то уже не так ревниво следил за своим стадом. Атувье спокойно прошел мимо важенок. Те все же насто­рожились, подняли головы, немного подались к главному ядру. Человек не делал резких движений, и важенки успокоились.

Неподалеку паслась другая стайка, в десять оленух. Атувье направился к ним. На его несчастье среди них нашлась одна пугливая. Она первой встрепенулась, тре­вожно захоркала, развернулась и побежала под защиту дикаря. Заволновались и другие. Атувье остановился, присел на корточки. Он дождался, когда оленухи успо­коятся, и только после этого пошел назад, мудро рас­судив, что не стоит больше их тревожить.

Поднявшись к своему «логову», раздул угли, отрезал жирный кусок мяса от туши убитой оленухи, насадил его на заостренный прут и начал поджаривать. «Только бы копэй не появилась в долине,— думал он.—Разгонит стадо, тогда опять придется бежать за ним». Постепенно мысли унеслись к яранге. «Тынаку, наверное, уже шибко беспокоится — ведь я обещал вернуться через десять лун. И снег рано выпал. Беспокоится, конечно. Э-э, а как там мой сын Тавтык? Наверное, сильно плачет. Перед уходом Тынаку говорила, что у него полезли зубы. А когда у маленьких лезут зубы, они всегда много плачут. Ой-е, сколько еще лун мне ходить с оленями?! Худо. И Тынаку худо, шибко плохо одной. Страшно ей. Если бы с ними жила хоть какая-нибудь женщина, пусть очень старая, тогда бы Тынаку хорошо было. Э-э, зачем думать о жен­щине? Никто не станет жить в яранге человека, который жил с волками».

На следующее утро Атувье снова спустился в долину. Важенки встретили его спокойно. Помаленьку уже при­выкали к нему. Однако Атувье все время посматривал в ту сторону, где нахожился сохжой. Почуяв неладное, дикарь направился к оленухам, возле которых стоял человек. Атувье поспешил к своей стоянке. Пусть во­жак видит его пока издалека.

...Постепенно почти все важенки привыкли к челове­ку. Только самые недоверчивые, а их было штук пять- шесть, все еще шарахались, когда Атувье проходил мимо.

Начал привыкать и сохжой: человек не делал резких движений, тихо посвистывал, когда ходил между ва­женок, и это успокаивало. Правда, дикарь близко не подпускал человека. Атувье и сам не стремился к сближению. Между ним и сохжоем установилось молча­ливое, хрупкое согласие: самец не уводил из сытной до­лины оленух, человек вел себя смирно, не мешал пастись ни ему ни его гарему.

Когда Атувье убедился, что время привыкания оле­ней к нему прошло, он перенес мясо на новую стоянку — в кусты кедрача, что росли внизу, у самой границы пастбища. Он устроил из веток шалашик, развел огонь.

Почуяв дым, первым потянулся к человеку белый од­норогий. Ездовой с самого начала не боялся человека. Атувье даже как-то набросил на единственный рог бело­го чаут. Поймал легко. Впервые за две зимы он погладил морду живого оленя. Однорогий поначалу дрожал, но быстро успокоился. А счастливый сын Ивигина, оленный человек Атувье, все оглаживал крупную морду белого оленя, которого ни разу в жизни никто не ласкал. Оленные люди не ласкают оленей, тем более ездовых. За одно­рогим к костру потянулись сначала две, потом еще четы­ре важенки.