Игорь Андреев - Приключения 1986

По-разному совершались попытки лишить человечество памяти. Всегда безуспешно. Но коль скоро такие попытки совершались неоднократно, то где гарантия, что когда-нибудь не будет предпринята очередная? Крутились, неслись картинки по дождевой капле — земному шару в миниатюре.

Разные картинки — смешные и грустные, радующие и пугающие — неслись по сверкающей капле. И удивительно было понимать, что эти картинки — автопортрет Дюрера на фоне зарослей сирени во дворе того дома, где я родился и рос.

Луиджи Висконти у съемочной камеры (фотографию увидел, надо думать, в каком-нибудь киножурнале, название которого тут же и позабыл), удивительный, как сказал кто-то — поющий, профиль Ингрид Туллин, снимавшейся когда-то в «Земляничной поляне», памятной многим, и, позднее, в «Гибели богов».

Странные картинки — кадры из архива памяти — переплетались, наползали одна на другую, сшибались, путались.

А были и чистые кадры. Много чистых кадров, не отснятых. И отснять их еще предстояло. Может быть мне, а может быть, уже моему потомку. Память людская непрерывна, и те кадры, которые отведены для загадочного «завтра», кем-то и когда-то обязательно будут отсняты.

И отсняты с учетом «вчера» и «сегодня».

Будет ли это новой гибелью богов — фильмом, в финале которого разломают, разметут на куски хитрый электронный аппарат, имитирующий строй мысли и чувства (а были ли у него при жизни нормальные чувства?) Роберта Лемана? Не знаю. Возможно. Да так ли важно, в какой форме придет возмездие? Форм миллион. Суть, закон — неизменны. Ворованное никому не приносило счастья и покоя. И нечистая совесть чистой не становилась никогда.

Капля дождя сползла со стекла. «Вильнюс! — объявило внутреннее радио. — Граждане пассажиры, наш поезд прибыл на станцию Вильнюс».

Анатолий Селиванов

ГАРАЖ НА ПУСТЫРЕ

ТРУДНЫЕ ДНИ ЛАВРИКОВА

Лавриков очнулся в больнице, когда его везли на каталке в операционную. В первую минуту не мог понять, где он, почему давит в груди и невероятно тяжело дышать. Потом в памяти всплыло: стремительно и внезапно возникшее откуда-то сбоку тупое рыло грузовика, металлический скрежет тормозов…

«Да как же это?.. Именно теперь?» — забилась тревожная мысль. Лавриков попытался пошевельнуться, но резкая боль пронзила его, и он застонал.

— Пострадавший, вам нельзя двигаться. — Лицо медсестры с большими круглыми глазами склонилось над ним. Он с усилием разлепил сухие губы:

— Ключи… Там ключи… — Каждое слово давалось ему с трудом.

— Успокойтесь, пожалуйста, все ваши вещи в полной сохранности. — Голос медсестры пробивался точно издалека.

Каталка притормозила у дверей операционной. Чувствуя, что опять теряет сознание, Лавриков хрипло выдохнул: «Ключи от гаража… Очень нужно»… — И провалился в темноту.

На вторые сутки после операции он пришел в себя, обвел глазами белый потолок и голые стены больничной палаты, ощутил тупую боль в теле, спеленутом бинтами, вспомнил опять все, что случилось, по-детски сморщился и заплакал.

Ближе к вечеру разрешили прийти жене, Нине Андреевне. Он увидел ее осунувшееся лицо, хотел ободряюще улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

— Как ты, Сереженька? — тихо спросила жена, садясь на краешек стула.

— Хорошо… Только слабость…, — прошептал Лавриков, избегая смотреть ей в глаза.

Она осторожно прикоснулась губами к его горячему лбу.

— Я разговаривала с врачами. Говорят, скоро поправишься…

— Нина, какое сегодня число? — беспокойно спросил Лавриков.

— Число? 25 августа, вторник… А что, Сереженька?

Лавриков помедлил, мучительно пытаясь что-то вспомнить. Лицо его помрачнело.

— Нина… Где ключи… от гаража? Надо в гараж… Пусть придет Вася…

— Господи, Сережа, о чем ты сейчас думаешь?! — Нина Андреевна даже руками всплеснула. Но, перехватив умоляющий взгляд мужа, поспешно добавила: — Давай я сама схожу. Ты только скажи, что нужно…

— Нет… Пусть Вася, — упрямо сказал Лавриков и закрыл глаза.

Василий Савельевич Мальцев, давнишний приятель Лаврикова, появился в среду утром, отпросившись с работы.

— Не хотели к тебе пускать, Серега… Да я прорвался, — заговорил он прямо с порога, поправляя наброшенный на щуплые плечи халат.

— Тише, Вася, он дремлет, ему сделали укол, — сказала Нина Андреевна, дежурившая у постели Лаврикова.

— Здравствуй, Нинок… — убавил голос Мальцев и, подхватив свободный стул, сел рядом с ней. — Как он?

— Чуть лучше. Только температура…

— Ничего, Нинок, все пройдет, он же крепкий, — уверенно сказал Мальцев и повернулся к мужчине с забинтованной головой, сидевшему на соседней койке и ковырявшему ложкой в банке со сгущенным молоком. — Доброе утро, папаша. Как здесь, помирать не дают?

Лавриков открыл глаза.

— Вася… Пришел… А я вот, видишь, как… — Он часто заморгал…

— Ты что, Серега, ты что? Давай поправляйся! — успокаивающе сказал Мальцев, доставая из сумки увесистый пакет с апельсинами. — Вот ешь, Серега. Ольга прислала. Витамины.

— Вася, — слабо произнес Лавриков, — сходи ко мне в гараж.

— В гараж? — удивился Мальцев и посмотрел на Нину Андреевну. Та непонимающе пожала плечами. — Ах, в гараж! Ну да! — Василий Савельевич бодро закивал, делая вид, что ему все ясно.

— С машиной что-то, — трудно выдавил Лавриков, глядя в потолок.

— Все исполним в лучшем виде, мы клиента не обидим, — шутливо заверил Мальцев, улыбаясь товарищу. — В первый раз, что ли? — прибавил он уже серьезно. — Где ключи?

…Взяв ключи от гаража и машины, Мальцев посидел еще немного и стал прощаться, ссылаясь на уйму дел.

Оперативная группа прибыла на место происшествия в первом часу ночи. Машина свернула с освещенного асфальтированного проезда на узкую, выложенную крупным гравием дорожку в глубь темного пустыря. Автомобильные фары высветили массивное, сиротливо стоящее строение, милицейский мотоцикл, небольшую кучку людей.

Было еще по-летнему тепло, душно, то и дело погромыхивал гром.

Дудин вылез из машины первым, посмотрел на черное, мутное небо. «Только этого нам теперь не хватает», — подумал он с огорчением и, достав платок, вытер со лба первые капли дождя.

— А гроза-то с утра собиралась, — задумчиво проговорил, разминая затекшие ноги, седенький судебный медик Тарасевич. — То-то у меня весь день затылок кусало. — При этом он опасливо покосился на остановившуюся рядом поджарую черную овчарку, которую держал на поводке проводник Сатаев.