Хайнц Конзалик - Человек-землетрясение

– Нет. – Она медленно покачала головой. Неожиданно Марион заплакала, беззвучно, без содроганий. Лишь крупные слезы катились по щекам. – Я сдержу свое слово. Я помогу тебе…

Вечером на маленьком автомобиле Марион они отправились во Вреденхаузен.

Как взломщики, прокрались они через заднюю дверь в замок Баррайсов.

Ужин протекал в более чем прохладной атмосфере. Теодор Хаферкамп поздоровался с Марион Цимбал, как с новой уборщицей: с рукопожатием и со словами «Рад вас видеть!» – и больше не замечал ее. Холодным вечер был прежде всего потому, что за столом сидел Гельмут Хансен со своей признанной Хаферкампом невестой Евой Коттман, а доктор Дорлах как ни в чем не бывало рассказывал анекдоты, будто у Баррайсов все в порядке.

Дворецкий Джеймс прислуживал за столом. Как всегда корректный, общаясь с Бобом, он был чуть более сух и сдержан. На ужин подали бульон с яйцом, голубцы и перец с овощами, на десерт – крем с вином. Воистину не праздничный стол.

– Какая головокружительная вечеринка накануне свадьбы! – заметил Боб после десерта. – Чувствуется, что в этом доме давно не было свадеб. Может, мне позаботиться о веселье? У меня достаточно сюрпризов, хватит на десять свадеб.

– Каждый гений одарен односторонне, – ядовито произнес Теодор Хаферкамп. – Давай воздержимся от твоих представлений. Нам еще многое придется пережевывать. Гельмут, Роберт, не откажитесь проследовать за мной в библиотеку.

– Глава семьи протрубил, стадо слонов явилось. И почему не написаны социологические труды о том, что человек внутренне недалеко ушел от животного? Ему всегда нужен вожак. – Боб поднялся, демонстративно поцеловал в глаза Марион и пошел в библиотеку. Гельмут Хансен и Хаферкамп обменялись быстрыми взглядами, смысл которых сразу поняла Марион.

– Могу я потом тоже поговорить с вами, господин Хаферкамп? – спросила она.

– Разумеется. Со мной любой может поговорить. Это только в глазах Боба я чудовище, – он кивнул Хансену и вышел с ним из столовой. Дворецкий Джеймс начал убирать посуду, а доктор Дорлах взял под руку Марион и повел ее в салон, любимое место Матильды Баррайс. Ева Коттман осталась одна, как и было заранее условлено. «Позаботься потом о Марион, – попросил ее Гельмут Хансен. – Не исключено, что у Боба не найдется для этого времени и желания. Мне жаль девушку, она любит Боба и с отчаянностью миссионера хочет сделать из него хорошего человека! Боюсь, и тело и душа ее будут погублены им…»

– Вы курите? – спросил доктор Дорлах. Он провел Марион Цимбал к одному из роскошных гобеленовых кресел и сел напротив нее. На прозрачной столешнице столика между ними стояли графин с красным вином, два бокала и серебряная тарелка с сигаретами более чем двадцати сортов. Марион отрицательно покачала головой.

– Сейчас нет. – Она показала на рюмки: – Все подготовлено, не правда ли? Продуманы все детали.

– И да, и нет. – Доктор Дорлах разлил вино и закурил английскую сигарету. – Я ожидал, что вы захотите мне что-то сказать. Так?

– Да.

– Ну вот видите. Излагайте. Не надо стесняться меня, Марион.

– Вы когда-нибудь видели стесняющуюся барменшу? Это прозвучало горько. Доктор Дорлах покачал головой:

– Не будем терять времени, говоря об исключениях, которые лишь подтверждают… ну, сами знаете. По телефону вы о чем-то намекнули, и вот я сразу зарезервировал для нас этот спокойный часок.

– Прежде всего: завтра я выйду замуж за Боба.

– Меня это слегка удивляет.

– Я не увильну.

– Брак – не испытание на прочность.

– Как его жена, я имею право на суде отказаться от показаний. Вы мне сами это говорили. Таким образом, суд никогда не сможет доказать, что в то время, когда Рената Петерс была сброшена с моста, Боб не был у меня. Ввиду недостатка доказательств они будут вынуждены оправдать его. Меня не смогут принудить к показаниям. – Да, это моя стратегия, совершенно справедливо.

– Я не подставлю вам подножку. Боб будет освобожден от обвинений.

– И поэтому вы выходите за него замуж? – Доктор Дорлах сделал большой глоток. Вино было мягкое и изумительно подогрето, оно ласкало язык и горло. Да, такое вино рассчитано на более приятные часы, чем этот. – А любовь?

– Я люблю Боба и в то же время боюсь его. – Она откинулась назад, устремив взгляд на лепнину потолка, и судорожно сплетала пальцы. – Это ужасно. Все во мне стремится к нему, но, когда он лежит рядом, я цепенею от страха. Как с этим бороться?

– Забыть Боба после свадьбы.

– Что это значит?

– Завтра вы женитесь. На процессе мы выцарапаем Боба. Как только приговор вступит в законную силу, я возбужу дело о разводе. Чистая формальность. Ваша компенсация, как мне уже известно, будет весьма значительна.

– Я не хочу денег.

– Вы будете носить фамилию Баррайс, а это обязывает.

– Но я не куплена этой семьей!

– Конечно, нет. Но это вовсе не позор, Марион. Если бы вы знали, что в состоянии купить эта семья и уже купила… Люди во Вреденхаузене живут без мозгов – все мозги лежат у Хаферкампа в сейфе. Уже несколько недель полиция пытается прорвать это молчание. Все напрасно. – Доктор Дорлах наклонился вперед: – Боб вам когда-нибудь рассказывал о старом Адамсе?

– Я не знаю. По-моему, нет. – Она пожала плечами.

– Старый Адамс, отец Лутца Адамса, сгоревшего зимой на гонках в машине Боба, пропал. Ему удалось ускользнуть от людей, собиравшихся поместить его в психиатрическую лечебницу. Он убежал в лес и больше не появлялся. Очевидно, его подобрала какая-то машина. С тех пор господин Хаферкамп ищет его.

– Почему вы мне все это рассказываете?

– Этот старый Адамс представляет огромную опасность для Боба. Он повсюду рассказывает, что Боб сознательно оставил гореть его сына. Доказать это невозможно, но тот, в кого кидают грязью, пачкается, хочет он того или нет. Удалось добиться, что Адамса сначала положат на психиатрическое обследование…

– Хаферкамп добился этого, не так ли? И вы, доктор Дорлах!

– Да.

Марион сжалась, ей вдруг стало холодно. Она отчетливо почувствовала власть денег и поняла в этот момент, что сама не более чем марионетка в игре этих людей, для которых своя честь важнее, чем судьба всех людей вокруг.

– Это что, предостережение? – спросила она тихим голосом.

– Предостережение? С чего вы взяли?

– В том случае, если я не захочу разводиться? Если я останусь с Бобом, не предам его, стану ему настоящей женой?

– Но, Марион! – Доктор Дорлах расхохотался от всей души. – Какие интонации! Предположим, вы действительно были полны твердой решимости пропустить Боба через исправительное сито вашей души и любви…