Иван Арсентьев - Три жизни Юрия Байды

— Я все село обегала, искала тебя. Мне сказали, что тебе плохо. Что случилось, милый? Контузия?

— Нет, соскучился по тебе, поэтому…

— Перестань! Это у тебя рецидив зимней контузии!

Он обрадовался, что Васса ни о чем больше не спрашивала и только порывисто гладила его волосы. Он заглянул ей в глаза — ясные и прозрачные. Был в них и новый свет, сквозь этот свет он видел ее душу и понял: ей можно все рассказать, она поверит, как верила прежде.

Васса подавила вздох, молвила с укором:

— Как ты рисковал там, на площади, на глазах у немцев! Ведь и с тобой могло случиться то же, что с Мясевичем!

— Каждому свое. Отец ничего не говорил тебе о нем?

— Когда же, Юра? Я едва отпросилась у Кобзарева, все бегала по селу, тебя искала. А что Мясевич?

И тогда Юрась, чуть подумав, рассказал Вассе про то, чему был сегодня свидетелем и какой прочитал документ, заготовленный Мясевичем.

Глаза Вассы потемнели от горечи, переполнившей ее. Она быстро надела платье, и вместо бело-розовой богини перед Юрасем предстала суровая партизанка.

— Хорошо, что ты все рассказал мне. И что бумаги Мясевича отцу передал… Ты остался таким, как ты есть. А теперь пусть все узнают, кто есть кто.

Васса взяла Юрася за руку, повела к берегу. Сели, опустив ноги к воде, долго молчали, слушая переклик голосов на селе, и смотрели в серебристое зеркало реки, покрывавшееся синью заката. Прошло несколько минут, прежде чем Васса раздумчиво сказала:

— Юра, мне кажется, останься Мясевич в живых, он не пустил бы в ход приготовленную бумагу. Нет. После нынешнего вашего совместного боя напрасны были бы старания убедить его, что ты виновен в гибели группы. Он бы не поверил, как не могу и не хочу верить я в отсутствие человеческой совести. Иначе все теряет смысл: наш труд, борьба, жертвы, самоотречение… Ведь так? Или я не понимаю?

— Я не сумею сказать яснее и лучше, чем ты.

Они опять замолчали, прильнув друг к другу. Неподалеку заквакала лягушка. Юрась задумчиво грыз былинку. От нее исходив тонкий запах чего-то свежего, очень знакомого, но он не мог вспомнить, чем же она пахнет. У земли тысячи запахов. Все на свете чем-то пахнет: и труд, и сон, и радость, и даже горе! Все! Надо только разобраться, уметь чувствовать. На самом деле, разве не пахнет работа потом? Или когда горе гнет-корежит тебя, разве не кажется, что ты опускаешься в могильную сырость?

— А ты любишь детей? — спросила неожиданно Васса.

Раньше Юрасю как-то не приходил в голову этот вопрос. И он ответил:

— Кто же не любит детей? Конечно, ребятишки мне нравятся. Очень забавные они, эти мальчишки и девчушки… А почему ты завела речь о…

Васса глотнула воздуха, хотела сказать: «Потому, Юра, что у нас с тобой тоже кто-то будет…» Но в горле запершило, и она, внезапно оробев, прошептала с запинкой:

— Ты не замечаешь, какой я стала…

Юрась порывисто повернулся к Вассе.

— Так ты…

— Да… — выдохнула она, глядя в землю.

Юрась взъерошил свои нечесаные волосы, растерянно спросил:

— Тогда где же нам расписаться?

— Расписаться? — пристально посмотрела на него Васса.

Взгляд у Юрася твердый и нежный, в нем спокойная сила и уверенность.

— Тебя больше всего беспокоит отсутствие в наших лесах загсов-канцелярий? — спросила она с явно отцовскими интонациями в голосе.

Юрась смущенно кашлянул:

— Извини, я просто одурел от радости.

— Мне бы хотелось получить только одну-единственную бумажку-гарантию, — сказала Васса.

— Какую гарантию?

— Если родится у нас сын, чтобы он никогда не страдал, не воевал…

— Я бы тоже хотел, чтоб никогда не было войны, да только живем мы не на облаке… А мужчине положено отроду защищать родной очаг.

— Вас, нынешних мужчин, народ будет помнить всегда.

Грустная усмешка скользнула по лицу Юрася, он сказал в раздумье:

— Да! Будет помнить кровь, невзгоды, нелегкий труд и смерть, помноженную на смерть. Ну, еще генералов да маршалов — их мало, а нас…

Больше Юрась ничего не сказал. Принадлежа к военному поколению, которое видело муки и слышало предсмертные вздохи прежде вздохов любви, он не знал, останется ли сам или кто-то из его товарищей в живых хотя бы для того, чтобы вспомнить добром и пересчитать тех, кого уже не будет на свете…

ОВЕЧИЙ РЕЙС

После лихого взлета с немецкого аэродрома на трофейном «хеншеле» я наконец смог выполнить данное Афанасьеву слово приземлиться у него вместе с самолетом. Полгода прошло с тех пор, и вот я опять лечу в отряд «Три К». Ночь. Тяжело груженный «ЛИ-2», горстка зеленоватых вибрирующих стрелок и циферблатов перед глазами, над головой звезды, впереди нечеткая линия горизонта. Все смазано, все неопределенно, как и наша летная фронтовая жизнь. Когда внизу тьма, когда по тебе не стреляют — это беспокоит.

Подает голос штурман:

— Не нравится мне, командир, кухня небесная…

— Хе! Мало ли чего нам с тобой не нравится!

— Правда, пахнет серьезно грозой.

— Не выдумывай. Ночь посмотри какая!

— Ночь-то еще не кончилась… — вещает штурман многозначительно.

Летим еще минут двадцать, и я начинаю убеждаться, что штурман, пожалуй, прав: треск в наушниках все жестче, затем, словно от пожара, на горизонте начинает мигать голубым светом. Впереди действительно гроза, и никуда от нее не денешься, все перекрыто наглухо. Обойти? А сколько надо обходить? На войне никакая метеостанция не скажет тебе, как велик грозовой фронт. Вернуться назад?

Я посмотрел на второго пилота Николая Подстрекалова. Лицо его облито синеватым мерцающим светом — на консолях крыльев самолета непонятно что творится: как горящий газ, фантастическим свечением истекает из организма машины статическое электричество. Я зачарованно смотрю на редкое явление, не думаю о том, что ждет меня впереди.

А там стена облаков, она кажется бетонной. И мне предстоит в нее врубаться. Воздушные потоки достают до нас и принимаются трепать самолет, швыряют, как волны щепку. Конструкция потрескивает и, кажется, охает, а на борту важные грузы и пассажир, представитель партизанского центра Косяченко. Он появляется в кабине за моей спиной, кричит в ухо:

— Что происходит?

Я не отвечаю, спрашиваю по СПУ[26] второго пилота:

— Возвращаемся или попробуем обойти грозу?

Второй пилот впился неотрывно взглядом в приборы, думает. Самолет то и дело попадает в струйные потоки, в завихрения, резко проваливается и дрожит. Нас отрывает от сидений, привязные ремни врезаются в плечи, затем наступают секунды невесомости, отчего пыль и мусор из всех закоулков летит нам в лицо.