Десмонд Бэгли - Золотой киль

Я поставил к штурвалу Курце, добрался до мачты, оступаясь на каждом шагу, и поднял трисель. С его помощью нас меньше сносило, и можно было определиться с направлением. Я решил пробиваться против ветра — при такой погоде решение неожиданное — и понадеялся, что, когда минует шквал, Меткаф отправится искать нас под ветром.

Яхте мой выбор явно не понравился — она вставала на дыбы, заваливалась, а я проклинал золотой киль — причину всех наших бед.

— Шли бы вы с Кобусом вниз, — сказал я Франческе, — незачем нам всем мокнуть.

Интересно, что предпримет Меткаф? Если додумается, то встанет носом к ветру, пустив двигатель на малых оборотах, чтобы устоять. Но ведь он жаждет золота и будет испытывать судьбу до тех пор, пока катер не начнет разваливаться на части. Впрочем, он продемонстрировал свое умение искусно управлять судном, пройдя через сильный шторм целым и невредимым, и этот шквал ему, пожалуй, не страшен.

Вдруг «Санфорд» резко накренилась, и у меня мелькнула мысль, что это моя яхта разваливается. Возникло странное ощущение, что она не слушается руля, а в чем дело, я не понимал — ничего похожего из своей морской практики припомнить не мог. «Санфорд» начала скользить в воде боком, при этом ужасно раскачиваясь без особых причин. Я попытался сильнее налечь на штурвал — яхта перевалилась на другой бок. Поспешно рванул штурвал в другую сторону — и она тут же вернулась в исходное положение, только крен увеличился. Управлять яхтой было невозможно — все равно что объезжать лошадь без седла. Я отказывался что-либо понимать.

Внезапно страшная догадка заставила меня заглянуть через борт. Трудно было увидеть что-нибудь в бурлящей воде, но полоса переменных ватерлиний на корпусе яхты, похоже, выступала из воды больше, чем ей положено. И тут я наконец понял, что произошло: все дело в киле, в этом проклятом золотом киле! Курце предупреждал нас об этом. Говорил, что киль получится с трещинами и не выдержит перегрузок. А за последние двое суток «Санфорд» изрядно потрепало, и этот последний штормовой заход — шквал — оказался последней каплей: разбил киль яхты.

Я опять перегнулся через борт, пытаясь разглядеть, насколько яхта поднялась из воды. Выходило, что исчезло две трети киля. «Санфорд» утратила три тонны балласта и могла перевернуться в любой момент.

Я забарабанил по крышке люка и заорал изо всех сил.

Курце высунул голову.

— Что случилось? — крикнул он.

— Быстрей на палубу! Позови Франческу! Чертов киль отвалился! Мы сейчас перевернемся!

Он недоуменно смотрел на меня.

— Какого черта… что ты несешь?

Но тут до него стало доходить, лицо налилось кровью.

— Ты хочешь сказать, что исчезло золото? — недоверчиво спросил он.

— Ради Бога, не стой разинув рот! — закричал я. — Вылезай скорее и вытащи оттуда Франческу! Кто знает, сколько мы продержимся в таком положении!

Курце побледнел, и его голова исчезла. Франческа, помогая себе руками, вылезла из каюты, следом за ней — Курце. Яхта совсем взбесилась, и я крикнул Курце:

— Убери к черту этот парус, быстрей!

Курце бросился вперед и вместо того, чтобы отстегнуть трос фала от крепительной утки, быстро снял с ремня нож и одним взмахом отсек трос. Как только парус упал, яхта немного успокоилась, но по-прежнему скользила кругами по воде, и только чудом мне удавалось удерживать ее вертикально, потому что такого опыта у меня не было, да и мало у кого он есть.

Вернулся Курце, и я крикнул:

— Надо приниматься за мачту — иначе перевернемся!

Он окинул взглядом мачту, возвышавшуюся над нами, и коротко кивнул. Интересно, вспомнил ли он сейчас, что говорил мне когда-то в Кейптауне? Тогда он измерил взглядом мачту «Эстралиты» и заметил: «Нужен порядочный противовес, чтобы удержать такую махину».

Теперь киль, наш противовес, исчез, и мачта высотой в пятьдесят пять футов несла «Санфорд» гибель!

Я показал Курце на топор, закрепленный на стенке кокпита:

— Руби ванты!

Схватив топор, он двинулся вперед и замахнулся на кормовую ванту с правого борта. Но топор отскочил от проволоки из нержавеющей стали, и я проклинал себя в тот момент, что строил «Санфорд» так добротно. Курце пришлось здорово помахать топором прежде, чем удалось перерубить проволоку. Он перебрался к носовому ванту, и я не выдержал:

— Франческа, надо помочь ему, а то будет слишком поздно! Сможешь держать штурвал?

— Что нужно делать?

— Яхта очень неустойчива, — сказал я, — поэтому нельзя резко менять положение руля. Повернуть ее можно, но только плавно, иначе она снова взбесится.

Выбравшись из кокпита, я взялся освобождать оба ходовых ролика бакштага, и наконец леера свободно провисли. На корме мачту уже ничто не удерживало.

Я поспешил на нос и встал на самом краю носовой площадки, сжавшись в комок, и, рискуя жизнью, стал откручивать острием самодельного ножа болты фок-штага Нож не годился для такой работы и все время соскальзывал; при каждом носовом погружении яхты меня окатывало водой, и все же я значительно ослабил болты. Задрав голову, я убедился, что штаг прогибается под ветром.

Оглянувшись, я увидел Курце, сражавшегося с вантами по левому борту, и принялся расшатывать стойки фор-стеньги. Теперь мачта изогнулась, как рыболовная удочка. И все-таки эта чертова кочерга никак не хотела сдаваться!

Только добравшись до носового люка, я вспомнил об Уокере и, забарабанив изо всех сил по крышке, закричал:

— Уокер, вылезай, мы тонем! — Но в отсвет ничего не услышал.

Проклиная на чем свет стоит эту мелкую душонку, я пробрался на корму и прогрохотал по трапу в кают-компанию; с трудом удерживая равновесие из-за усилившейся болтанки, дошел до двери отсека на баке. Дверь была заперта изнутри. Я колотил по ней кулаком и кричал:

— Уокер, выходи, мы сейчас перевернемся!

Наконец он откликнулся:

— Я не собираюсь выходить.

— Не будь идиотом! — взревел я. — Мы можем утонуть в любой момент!

— Хитришь, чтобы выманить меня. Я знаю — Курце только этого и ждет.

— Ты клинический идиот! — Голос мой сорвался на визг. Я продолжал колотить в дверь, но без толку — он больше не отвечал.

Вдруг яхта задрожала всем корпусом, я как безумный бросился к трапу и успел увидеть, как падает мачта. Она треснула, расщепилась в десяти футах над палубой и опрокинулась в бушующее море, удерживаемая только задними и передними стойками.

Я сменил Франческу у штурвала. Яхта по-прежнему скользила кругами, но без верхнего рангоута и такелажа ей стало легче. Я пнул ногой в ларь и крикнул Франческе: