Василий Викторов - Приключения 1989

— Знаю. Откуда ты… — Сами немного замялся, потом сказал: — Мы поедем к нему. Когда все будет позади.

15 ДЕКАБРЯ

Мы с Титовым ехали к линии прекращения огня, причем впервые за много дней по прямой, и я воочию убедился в правильности его предсказаний. Теперь каждый день приближал нас к развязке. Оставалось сдать последние полтора десятка позиций, и всё. Правда, как будет выглядеть это «всё», оставалось для меня не совсем ясным.

Ясно было одно — мы сделали всё, что могли, и даже больше. Пустыня, тысячелетиями дремавшая под жарким солнцем, стряхнула с себя расслабляющую истому и была готова защищать своих сыновей. Было бы, конечно, в тысячи раз лучше, если бы по её потемневшей от старости коже протянулись вены оросительных каналов, неся в себе простейший и вечный эликсир молодости — воду. А пока пустыня ожила для того, чтобы снова, в который уже раз, похоронить в себе врагов.

Накануне Титов преподал мне ещё один наглядный урок по вопросу о превратностях судьбы. Вечером я долго уговаривал его заночевать в прифронтовом городе. Несмотря на то, что линия прекращения огня проходила всего в нескольких километрах от его кварталов, там по-прежнему работала офицерская гостиница. Но ни белоснежные простыни и ванна, ни вкусный ужин не соблазнили Титова. Он наотрез отказался ночью ехать в город.

— Дорога простреливается, — упрямо твердил Титов.

— Так днем она ещё лучше простреливается! — Я не видел никакой логики в титовском упрямстве.

В результате мы заночевали во фронтовой инженерной бригаде в пустом блиндаже, где, кроме голых коек с металлическими сетками и керосиновой лампы, ничего не было. Пустыня вокруг показалась мне мрачной и враждебной, не то, что у нас в лагере, где она при ярком свете луны, казалось, исходила мягким серебристым сиянием. Может быть, неприятному впечатлению способствовало изрядное количество крыс в блиндаже, которые почему-то изрезали зубами пластиковое дно моей сумки.

В бригаде все спали, когда мы приехали, и дежурный офицер оказал нам максимум гостеприимства — напоил чаем и угостил ужином, а потом отвел в этот блиндаж. Ночью он больше ничего для нас сделать не мог.

Утром дорога подтвердила титовские опасения: километрах в пяти от места нашего ночлега пришлось объезжать солидную воронку. По правую сторону от полотна валялся искореженный мотор грузовика, по левую — рама с обугленным кузовом.

Титов тактично промолчал. Ночью мы ничего не слышали, да и взрыв ракеты, наводящейся на тепловое излучение мотора, вряд ли был громким.

Для того, кто впервые ехал этой дорогой, она осталась бы в памяти просто черной полоской асфальта, нагретого палящими лучами солнца до температуры утренней сковородки и приятно контрастирующего своим цветом с окружающей яично-желтой пустыней. Простенькая ассоциация для заскучавшего туриста перед тем как достичь цели путешествия — прекрасного до волшебства города на берегу бирюзового залива, где можно до бесконечности отдаваться ассоциациям, сидя в бассейне, наполненном целебной водой, или валяясь на золотом песочке пляжа.

Всё это было. И всего этого уже не было.

Пустыня покрылась шрамами фронтальных и рокадных дорог, по которым изредка пылил «уазик» или грузовик, но которые могли в любую минуту предоставить свою утрамбованную и затвердевшую, как камень, глину десяткам разнообразных машин. Изредка виднелись курганы ракетных позиций, увенчанные не знающими усталости радарами. Всё остальное — и люди, и техника — ушло под землю, растворилось в море песка.

А город на берегу залива лежал мертвым. Сразу за его окраиной песчаные пляжи уродовали стрелковые ячейки и пулеметные гнезда, а бирюзовые воды несли в себе огромные рогатые шары, терпеливо подстерегавшие добычу.

Не думаю, что есть более леденящее душу зрелище, чем улицы покинутого жителями города. Он не был сильно разрушен или, боже упаси, сметен с лица земли. Те повреждения, следы которых несли на себе его здания, можно было принять и за последствия средней силы землетрясения: в них не было ярко выраженной специфики войны — больших пожаров и снарядных и пулевых оспин. Жителей выгнал отсюда страх, и они покинули свои дома, не желая даже думать о возможности продолжать жизнь под пятой оккупантов.

Сменив гражданскую одежду, город стал фронтом, передовой со всеми вытекающими отсюда последствиями.

У Титова была здесь своя задача, в детали которой он меня посвящать не собирался. Он искал что-то на карте, потом Ахмед медленно вёл машину по городским улицам. Иногда мы останавливались, и Титов обходил то или иное здание сначала кругом, потом заглядывал внутрь.

Я ни о чем не расспрашивал Титова. Мне было вполне достаточно того, что, как в немом фильме, проходило у меня перед глазами. Ахмеду то и дело приходилось объезжать груды обломков, бывших когда-то человеческими пожитками, и тогда он ехал по тротуару, почти прижимая машину к стенам домов. Железные шторы, закрывавшие витрины на первых этажах, были сорваны или причудливым образом покорежены взрывной волной, и, заглянув внутрь, можно было догадаться, чем здесь торговали.

Когда я выходил одновременно с Титовым, чтобы размять ноги, под подошвами сапог противно скрипело стекло. Толстое витринное смешалось с оконным, покрылось слоем песка, пыли и мусора из покинутых квартир. Откуда-то появлялись уже успевшие одичать собаки и с опаской подходили, нервно втягивая в ноздри полузабытые запахи человеческого тепла и пищи. Они останавливались в нескольких шагах и застывали, словно предаваясь воспоминаниям. Те, которые родились и выросли без человеческой ласки, лишь скалили желтые клыки из темнеющих дыр подъездов с сорванными дверьми. Город теперь принадлежал им, и они не хотели его уступать.

Всё это: и дома с пустыми глазницами окон, и брошенные впопыхах человеческие пожитки, и собаки, хозяйничающие в городе, — походило на кошмарный сон или на декорации к какой-то жестокой пьесе. Да это и были декорации той пьесы, что вот уже тысячелетия не сходит со сцены и не меняет своего страшного названия — «война».

Мы проехали город из конца в конец, не обменявшись ни единым словом, и покатили дальше на север вдоль линии прекращения огня, на которой вот уже много месяцев не прекращался этот самый огонь.

На следующей нашей остановке Титов приказал Ахмеду поставить машину в стороне от дороги. И мне:

— Тебе со мной ходить не обязательно, они проводят, — Титов показал глазами на вышедших из штабного блиндажа офицеров.

Несмотря на титовское суровое немногословие, я прекрасно понял, что он просто бережет меня от опасности, и взорвался: