Иосиф Ликстанов - Зелен камень

Он подождал ответа Павла, который сидел, отвернувшись от него.

— Какие бы Расковаловы ни существовали на свете, а для нас существует лишь один хорошо известный нам Расковалов — вы! — закончил Тихон Федотович.

Послышался голос Игошина:

— Нет, Сеня, нет, голубчик! Как я сказал, так и будет. Не просите — не поможет. Либо вы дадите нам своего Голубка, а сами уедете в Новокаменск, либо забирайте и Голубка. Вы еще молоды. Если бы даже ваши родители согласились отпустить, я не согласился бы взять вас в эту экспедицию.

Игошин подошел, сопровождаемый расстроенным, готовым заплакать Сеней, сказал ему:

— Если оставляете нам собаку, передайте ее Павлу Петровичу. Можно это сделать?

— Можно.

— Начинайте!

— Голубок! — позвал Сеня.

Голубок подбежал и остановился, выжидающе глядя на хозяина. Это была овчарка почти темной масти, с острой мордой, с широкой грудью. Сеня взял руку Павла и положил ее на голову собаки. Голубок окостенел, все его могучее тело подобралось, он прижал уши, зарычал.

— Тихо! — приказал Сеня. — Это свой! Голубок не сразу затих.

— Теперь погладьте его сами. Он все понимает… Иди, Голубок!

Собака сделала несколько шагов прочь.

— Стой!

Голубок замер, не повернув головы, в ожидании следующего приказания.

— Назад! Голубок подошел.

— Ляг!.. Хорошо!.. Кроме того, он знает «Жди меня здесь», «Следи», «Подберись тихо», «Возьми», «Повали», «Стереги».

Непослушными руками Сеня защелкнул замок цепи на ошейнике и протянул ее Павлу.

— Возьмите!.. Слушайся, Голубок! — Губы его при этих словах задрожали. — Он будет слушаться. Я уже проделывал такой опыт. Это нужно. Если, например, я буду в армии, на фронте, и меня ранят или убьют, то все-таки Голубок будет служить… Слушайся хозяина, Голубок! — Он опустился возле Голубка на колени, прижал его голову к груди, быстро встал. — Прикажите ему лечь, а я теперь должен уйти, чтобы он меня больше не видел. — И Сеня почти побежал прочь, чтобы никто не видел его слёз.

Игошин пошел за ним.

Голубок рванулся, натянул цепь, как струну.

— Ляг, Голубок! — приказал тронутый этой сценой Павел.

Голубок зарычал, рычание перешло в тихий жалобный визг, и, наконец, с тяжелым вздохом, собака опустилась на землю, глядя в ту сторону, куда ушел ее молодой хозяин.

— Не собака, а клад, — сказал Федосеев. — Голубок не выдаст. Дисциплинирован идеально и очень силен.

Голубок, прислушивавшийся к его словам, вдруг насторожился, поднял голову, чуть слышно особым, не грозным звуком прорычал: он уже начал служить своему временному хозяину.

К ним быстро шла Валентина.

Она издали увидела Павла и возле него незнакомого человека.

Когда Павел познакомил ее с Федосеевым, Валентина смутно припомнила, что так звали секретаря общерудничного партийного бюро, и мысленно поблагодарила Федосеева за то, что он тотчас же ушел.

Все ее внимание было поглощено Павлом, она сразу заметила, что Павел очень подавлен, но что он обрадовался ей.

— Зачем ты оставила маму? — упрекнул он Валентину не совсем искренне.

— Мама приказала навестить тебя. Я пешком пришла. На дороге встретила дядю. Знаешь, он говорит, что приказа о твоем снятии с работы не было. Были только слухи… Я так рада! А ты?

— Да, я знал, что приказ не подписан… А рад ли я? Все будет зависеть…

— Но, Павлуша, ты сам говорил, что тебе трудно было бы оставить шахту, что здесь твое сердце. По видимому, стало ясно, что ты невиновен. Ведь так? И не надо ничем обуславливать, останешься ли ты здесь.

— Почему ты так ставишь вопрос, почему уговариваешь ничем не обуславливать? — Он взял ее руку, спросил, глядя ей в глаза упорно и остро: — Ты догадываешься о чем-то или знаешь?

— Да… догадываюсь, — тихо ответила она. — И это так тяжело…

— Ты считаешь, что это возможно? Я сто раз в минуту решаю по-разному.

— И я тоже, Павлуша. Но все же я думаю, что это невозможно, невозможно, мой дорогой!

— Почему ты так думаешь?

Ее ответа он ждал как приговора, он надеялся, что одним словом она разрушит его опасения, и горько улыбнулся, когда Валентина сказала:

— Если ты хоть немного похож на отца, то это невозможно. Он так не мог поступить! Понимаешь?

— Нет, это ты понимаешь, ты иллюзии создаешь. Могут быть у честных отцов бесчестные дети, могут быть у честных детей бесчестные родители…

— Но ты не имеешь права говорить так о нем, пока все не выяснится окончательно! Я не понимаю, как ты можешь, Павел!

— А отчаяние ты понимаешь? Не то, в конце концов, страшно, что он причинил мне зло. Мои переживания, мои личные неприятности — это мелочь. Не о них речь. Но ведь как много задумано у нас с Самотесовым и Федосеевым! О славе южного куста мечталось, о том, что вслед за Клятой шахтой мы за другие шахтенки-копушки возьмемся, привлечем сюда геологов, прощупаем весь полигон, развернем уралитовую Магнитку. Я землю эту полюбил, а оказывается, он пропитал ее кровью… Жить здесь, зная, что, может быть, мой товарищ-горняк — это сын или племянник тех людей, которых он задавил в шахте, за кем охотился в хитных местах, как за двуногой дичью!..

— Странно, мы говорим об этом, будто все совершенно выяснилось. Но посмотри со стороны: все так шатко, так неверно.

А ты заметила, как он меня берег? — неожиданно спросил Павел.

— Берег?

— Ну да… Судить меня можно, осудить нельзя, — повторил он слова, слышанные от Халузева. — Выживал с шахты, марая мое имя, но, слава богу, под тюрьму не подвел. В Горнозаводск вызвал, чтобы торговлей камешками опозорить, но вне пожара поставить. А он от пожара многого ждал: если бы ветер помог ему — прощай копер, прощай все шахтные постройки! Он своего добивался, не стесняясь средствами. Понимает, значит, как это позорно для советского инженера в маклаки попасть.

— Там, у дяди, ты сказал: «Он не мог этого сделать», — напомнила Валентина.

— Он и старика убил. Это еще страшнее…

— Не верю, не верю, не верю! — Валентина, заткнув уши, трясла головой. — Он не мог, не мог так поступить!

— Как и я хочу не верить, Валя! Послышался усмешливый голос:

— А вы зачем здесь, красавица?

Валентина увидела человека, с которым ехала в одном вагоне из Горнозаводска, и невольно посмотрела на него с мольбой: она вдруг всем сердцем почувствовала, что если и кончится тоска, смятение, измучившие ее и Павла, то лишь благодаря этому человеку, который улыбался ей так дружелюбно.

— «Гадалку» помните? — спросил он. — Все сказанное остается в силе. Напрасно вы тревожитесь, напрасно сюда явились. Вам здесь, Валентина Семеновна, нечего делать, ваше место возле матушки Павла Петровича.