Макар Троичанин - "Лета любит Роя"

          Что делать? Мысли в голове Роя вспыхивали и гасли, мешая сосредоточиться, а там, в синей полосе всё так же по-детски прыгала, хлопала по воде и призывно махала рукой Лета, всё так же прямо и медленно продвигалась к ней та, незваная, для которой красота была чем-то второстепенным. Скоро должна наступить развязка.

          Не быть этому! Рой и сам не понял, как очутился в воде, гоня грудью бурун, словно быстроходный корвет, идущий под всеми парусами на абордаж, и держа высоко поднятые над водой руки с зажатыми в одной из них – здоровенным камнем, а в другой – лёгким гибким копьецом-тростиночкой Леты, не понял и не знал, зачем он вообще бездумно рвётся к тем двоим, повязанным вдруг одной судьбой, что он сможет сделать. Все лишние мысли ушли, осталась главная: успеть помешать свершиться злу. Тугая резина воды упиралась в грудь, охватывала бока, предательски мешая движению, разжигая злость, ярость, ненависть к легко скользящей впятеро большей его туше. Он рвался сквозь упрямившуюся воду, не видя ужаса в глазах Леты, застывшей при виде угрожающего облика, не видел и не чувствовал воды и воздуха, неба и земли, своего тела, вздыбленных рук, а видел только ненавистный плавник и скрытую под водой и уже хорошо различимую почти неподвижную серо-серебристую огромную рыбину, легко продвигающуюся сквозь прозрачную плотную толщу, тогда как ему каждый шаг, каждое движение давались с трудом. Только бы успеть, всё остальное потом, всё остальное не важно.

          И он успел, почти успел.

          В образовавшемся равностороннем треугольнике, где они с Летой занимали углы основания по обе стороны тёмно-синей донной прогалины, акула медленно, опасаясь непривычного мелководья, но не в силах отказаться от добычи, сокращала высоту, оказавшись вдруг на одинаковом расстоянии от двух одинаково пахнущих жертв. Это её смутило, она приостановилась, выбирая одну из них, и Рой помог ей, бросив камень, который не долетел до тупой морды пару десятков шагов, но этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание нападавшей, и она, больше не раздумывая, неумолимо двинулась к неведомо откуда взявшемуся камикадзе, переворачиваясь в последнем движении на бок, чтобы надёжнее ухватить того, кто бросил не просто камень, а наглый вызов ей, властительнице здешней акватории. Замерев, не в силах оторвать глаз от надвигающейся смерти, Рой не видел, как Лета, тоже, наконец, заметившая акулу, отчаянно колошматя руками и ногами, - только мелькали в воде розово-жёлтые подошвы и ладони – устремилась к спасительному берегу, далеко отклонив голову назад, как преследуемая степным хищником лань. Он не видел и как она выбралась на безопасную мелкую воду, а видел только нацеленную на него огромную перевёрнутую тушу с отвратительной пастью убийцы и один круглый глаз, холодно разглядывающий сквозь прозрачную синь то, что ей надо разодрать, окрасив всё вокруг упоительно дурманящей кровью, заглотать быстро и без разбора, полагаясь на выносливость своего жёсткого всё переваривающего желудка, и уйти в море. Остался один завершающий рывок. Но прежде Рой в отчаянье от своего бессилия успел вонзить деревянную иглу-копьё в огромный нос, будто она могла остановить смертельный ход хищницы. И сразу же ощутил, что выброшен из воды мощнейшим пинком и летит в потоке, забившем глаза, уши, нос, рот, беспомощно размахивая руками и ногами в инстинктивной попытке принять положение, близкое к вертикальному. Не успел и плюхнулся обратно в воду спиной, погрузился на неглубокое дно, наглотался горько-солёной влаги и кое-как, шатаясь, встал, очутившись на другой стороне глубинного жёлоба, мокрый, взъерошенный, испуганный и обалдевший. Ещё не совсем придя в себя, трудно побрёл к берегу, чувствуя пятками, лодыжками, спиной, задницей, каждой частью оглушённого тела скорую боль от беспощадных догоняющих челюстей и подвывая от жалости к себе, от страха и обиды на всех и на Бога в первую очередь, спотыкаясь и падая, захлёбываясь и отплёвываясь, размазывая на лице солёные слёзы, выбредал живым трупом к протянутым рукам Леты, ожидающей на широком выступе скалы. Когда вода опустилась ниже пояса, он, не соображая, что теперь-то уж нечего бояться, бросился бежать, нелепо поднимая закостеневшие ноги и вздымая тучи брызг, пока единым махом, будто и не было боли и смертельной усталости, вскочил на уступ и оглянулся: акулы не было.

          Вздрагивающая волнообразной крупной нервной дрожью Лета припала лицом к груди вновь обретённого любимого человека, засопела в так нравящиеся ей завитки мокрых волос, обхватила за шею, прижалась всем телом, привычно передавая роднящее тепло, и затихла, а Рой ответно обнял её за плечи, ещё раз тревожно оглянулся на залив, - остроугольного высокого плавника не было – успокоено вздохнул и поцеловал несостоявшуюся пока жену в голову, потом ниже – в шею и тоже затих. Если бы ему ещё совсем недавно кто-нибудь сказал, что он, очертя голову, бросится спасать ценой собственной жизни туземку, он презрительно бы рассмеялся, назвал бы того лжецом и оказался бы таковым сам: вот она, под руками, та туземка, вся в нём. Он не сожалел о случившемся, но всё же не был уверен, что согласился бы на повторение. Его загрубелая душа с глубоко въевшимися наростами эгоизма, привитого трудной жизнью и тяжёлой работой, не готова ещё для постоянной спасительной жертвенности, но готова к ответному добру. Оно оказалось тоже ценой в жизнь, но он ещё в долгу перед туземкой, вернувшей ему жизнь дважды. Да о чём рассуждать? Разве не главное мужское дело – защитить женщину, тем более – жену? Хватит раздумий, он всё же догнал её и пора приступить к тому, что заповедано Богом и Гименеем.

          Рой осторожно подбородком, заросшим курчавыми каштановыми волосами, отстранил лицо Леты от груди, ещё раз поразился своеобразной, не скрытой красками красоте, особенно ждущим и согласным на всё глазам, похожим на бездонные впадинки в океане, наклонился и сильно и страстно поцеловал в приоткрытые губы так, что у неё перехватило дыхание, а сердце учащённо и неровно заколотило в его грудь, прося пощады и утоления желания. Неумело приняв поцелуй, не знакомая с проявлениями любви белокожих людей, Лета в сладостном изнеможении еле удерживалась на подгибающихся ногах, и тогда Рой подхватил её, уткнувшуюся носом в его шею, и, осторожно ступая, боясь расплескать переполнявшее обоих счастье, единение, желание, спустился со скалы, унёс дорогую ношу за серую громаду в тень и опустил там на тёплый песок, который и стал для них первой брачной постелью. Хорошо всё же, что Бог, нечаянно взглянув на затерянный в океане островок и на маленькую бухту в нём, отвёл лапу дьявола, понимая, что нет испытания жёстче, чем утрата первой любви, хуже смерти та утрата. Не матроса он пожалел, который и так дважды был отпущен из божественного предбанника, а языческого ангела с душой херувима, зная, что очень скоро быть тому на небесах в печальной свите Афродиты. Потом молодые ещё не раз углубляли и расширяли уютную ямку в песке, пока не заснули в ней в полном изнеможении, только Рой был внизу, а Лета устроилась сверху, положив щеку на волосатую грудь.