Дуглас Престон - Кодекс

— Ты кончишь сердиться, брат? — спросил Бораби.

— Никогда.

— Отец тоже сердитый человек.

— Это ты мне говоришь?

— Ты сын очень похож, как твой отец. — Филипп закатил глаза:

— Вот это что-то новенькое: индейский психоаналитик из джунглей.

— Потому что ты похож, как твой отец, ты его любишь больше других. И больше других обижаешься. А теперь обижен, потому что обнаружил, что, оказывается, старший брат не ты. Старший брат я.

Последовала короткая пауза, а затем Филипп разразился грубоватым смехом:

— Ну ты и загнул! Разве я могу идти в сравнение с неграмотным, татуированным индейцем с подпиленными зубами?

Бораби помолчал.

— Так я продолжу? — наконец проговорил он.

— Сделай одолжение.

— Ках устроил все, что нужно для смерти и похорон отца. Когда день настал, был большой праздник. Очень, очень большой. Пришли все тара. И отец тоже. Он очень радовался своим похоронам. Каждый получил подарки: кастрюли, сковородки и ножи.

Том и Сэлли переглянулись.

— Это в его духе, — усмехнулся Филипп. — Я так и вижу, как старый сукин сын выставлялся на собственных похоронах.

— Ты прав, Филипп. Отец радовался. Он много ел, пил, смеялся и пел. Открывал ящики и показывал священные сокровища белых людей. Всем понравилась Мать Мария с младенцем Иисусом на руках. У белых людей красивые боги.

— Липпи! — закричал Филипп. — Картина в хорошем состоянии? Как она перенесла дорогу?

— Самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видел. Когда я смотрю на нее, то вижу нечто такое, чего раньше не замечал в белом человеке.

— Да-да, одна из лучших работ Липпи. Страшно представить, что ее засунули в сырую гробницу.

— Но Ках обмануть отца. Он обещал в конце праздника дать ему яд, чтобы тот безболезненно умереть. Но вместо этого дал другой, от которого отец заснуть. Кроме Каха, об этом никто не знает.

— Совсем как у Шекспира, — заметил Филипп.

— Спящего отца перенесли в гробницу с сокровищами. Завалили вход и замуровали в могиле. Мы все думали, что он мертв. Один Ках знал, что он не мертв, а только спит. И потом проснется в темной гробнице.

— Подождите, — вступил в разговор Вернон, — я что-то ничего не понимаю.

— А что тут понимать? — повернулся к нему Филипп. — Они похоронили отца заживо.

Все замолчали.

— Не они, — возразил Бораби. — Обмануть Ках. Племя тара ничего не знать.

— Без еды, без воды… — пробормотал Филипп. — Господи, это ужасно…

— Братья, — перебил его индеец, — наш обычай ставить в могилу много еды и много воды, чтобы есть и пить на том свете.

Том почувствовал, как у него по спине поползли мурашки.

— Ты утверждаешь, что отец жив и замурован в гробнице? — Да.

Никто не проронил ни слова. В темноте траурно заухала сова.

— Его давно похоронили?

— Тридцать два дня назад. — Тому сделалось дурно.

— Ужасная вещь, братья, — проговорил Бораби.

— Какого черта Ках это сделал? — спросил Вернон.

— Ках злится, что отец давным-давно ограбить могилу. Ках был тогда мальчиком, сыном вождя. Ограбив могилу, он оскорбил его отца. Это месть Каха.

— А ты не мог помешать?

— Я только потом узнал. Пытался спасти отца. Но вход закрыт огромным камнем. Я не суметь отодвинуть. Ках очень злиться, хотел меня убить. Сказал: я грязный человек — наполовину тара, наполовину белый. Но тут пришел сумасшедший гринго и взял Каха в плен. А я убежал. Я слышал, как гринго говорил о вас, и пошел искать.

— Как ты догадался, что мы тут?

— Слышал разговоры солдат.

Ночь сгустилась вокруг пятерых онемевших людей, только мерцало пламя костра. Слова Бораби будто повисли в воздухе и еще долго витали в темноте после того, как слетели с языка. Индеец окинул взглядом сидевших у огня.

— Братья, так умирать — страшно. Это смерть крысы, а не человека. Он — наш отец.

— Что мы можем предпринять? — спросил Филипп.

— Мы должны его спасти, — ответил Бораби, и его голос гулко отозвался в ночи.

52

Хаузер склонился над приблизительной схемой города, которую нарисовал два дня назад. Его люди дважды прочесали окрестности, но местность настолько заросла, что о составлении точной карты не могло быть и речи. Здесь оказалось несколько пирамид, десятки храмов и сотни других мест, где могли спрятать гробницу. Если не повезет, поиски растянутся на несколько недель.

В дверях появился солдат и отдал честь.

— Докладывай.

— Сэр, сыновья в двадцати милях отсюда за переправой через реку Оката.

Хаузер медленно отложил карту.

— Живы и здоровы?

— Поправляются после болезни. С ними индеец тара, который их лечит.

— Оружие?

— У женщины дурацкая допотопная винтовка, лук, стрелы, духовая трубка. Разве это оружие?..

— Хорошо. — Помимо воли Хаузер почувствовал уважение к братьям. По всем понятиям им следовало давно расстаться с жизнями. Макс был точно таким же — упорным и везучим. Могучее сочетание. В голове промелькнул образ старшего Бродбента: голый по пояс, он прокладывал дорогу сквозь джунгли. К потной спине прилипли щепки, веточки, листья. Они месяцами махали мачете, но, израненные, искусанные, больные, ничего не находили. А затем Макс бросил его, отправился вверх по реке и сорвал куш, за которым они гонялись целый год. Марк возвратился домой ни с чем и был вынужден вступить в армию… Хаузер тряхнул головой, словно старался избавиться от чувства обиды. Все это в прошлом. Зато будущее и состояние Бродбента принадлежат ему.

Его мысли прервал лейтенант:

— Прикажете послать команду солдат их убить? Обещаю, начальник, на этот раз мы не дадим маху.

— Нет, — ответил Хаузер. — Пусть явятся сюда.

— Не понимаю, — удивился teniente.

— Не трогайте их. — Хаузер повернулся к гондурасцу: — Оставьте в покое. Пусть приходят.

53

Филипп поправлялся медленнее остальных, но уже через три дня, окрепший стараниями Бораби, почувствовал, что может ходить. Солнечным утром они свернули лагерь и отправились в расположенную у подножия Серро-Асуль деревню тара. Индейские травяные настойки, мази и чай совершили чудо — все чувствовали себя значительно лучше и поспевали за быстро шагавшим впереди с мачете Бораби. К полудню показалась широкая река, где был найден Филипп: за пять часов путники одолели расстояние, на которое во время их отчаянного отступления ушло целых пять дней. За рекой, по мере приближения к горе, Бораби начал двигаться осторожнее. Дорога пошла на подъем. В лесу как будто посветлело, стало не так мрачно. Здесь на ветках пестрели лиловые цветы, а тропинку расцвечивали веселые солнечные блики.

Ночь они провели на заброшенной стоянке тара, где расположенные полукругом навесы под крышей из пальмовых листьев утопали в гниющей зелени. Мачете Бораби без устали пело — он прорубал путь в высокой по грудь траве к наиболее сохранившимся хижинам. Вот он скрылся в первой — раздался удар мачете, стук ноги о землю и невнятная ругань. То же самое произошло во второй. Когда индеец появился на пороге, у него на острие мачете извивалась змея. Бораби зашвырнул ее в лес.