Виктор Вучетич - Поединок. Выпуск 3

Помолчав, добавляет:

— Ну, это я так. На всякий случай. А оружие приготовьте.

— Есть, товарищ капитан третьего ранга.

Берег в туманном и морозном утреннем воздухе совсем близко. Коса. От нее тянется в море на сваях хлипкий дощатый причал.

Можно разглядеть лица людей.

Два офицера-пограничника. Майор и капитан. Чуть поодаль — конвоир в полушубке. На погоне, придавленном ремнем автомата, — три нашивки. Сержант. Почти вплотную к сержанту — конвоируемый.

Руки за спиной. Голова опущена. Шапка-ушанка.

В лице — ничего необычного. Мешки под глазами. Широкий плоский нос. Если бы не этот нос, лицо его можно было бы даже назвать привлекательным. Одет в новое, но мятое пальто. Лицо небритое, осунувшееся.

Кроме подконвойного и пограничников на причале четверо людей в штатском. Значит, конвоируемый — скорее не по нарушению границы, а из оперативного отдела. Вернее всего, это сотрудники из округа.

Швартоваться будет сравнительно легко. Волна идет с моря, причем довольно плавно. На берегу все перешли на причал, стоят, окружив конвоируемого.

— Примите швартов! — перегнувшись через леер, кричит Полянков.

Летят концы — продольный и шпринт, сразу же за ними спускается трап. Нижняя ступень трапа с хрустом трется о причал.

Кивок конвоира — конвоируемый идет по трапу. Он поднимается, все так же глядя вниз. Одного из тех, кто стоит на причале в штатском, грузный, невысокий, с одутловатым лицом, я узнаю — это полковник Лозовой, начальник следственного отдела округа. Значит, конвоируемый — преступник по особо важному делу.

Лозовой машет рукой Полянкову. Тот отвечает.

Конвоир поднимается следом за подконвойным. Трап и швартовы тут же убирают.

— Все поняли, товарищ капитан третьего ранга? — спрашивает Лозовой.

Пока он говорит это, корабль относит от причала. Полянков берет микрофон:

— Так точно, товарищ полковник. Все понял.

Конвоируемый стоит на мостике рядом со мной. Если он — особо важный преступник, почему он без наручников? Но это — не моя забота. Оборачиваюсь:

— В кубрик. Вот по этому трапу.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант. — Сержант трогает конвоируемого за плечо: — Вниз.

Опять нос корабля перед моими глазами медленно поднимается вверх. Повисает. Падает вниз. Мористее начинается туман. Он идет кусками. То редеет, то наваливается чуть ли не на голову. В кабельтове впереди уже ничего не видно.

Спускаюсь вниз. Так и есть. Полянков оказался прав. Лицо сержанта по цвету похоже на кальку для прокладки курса. Бледное, серое. Укачало. Умоляюще смотрит на меня. Я понимаю, что это значит: не говорите ничего, лейтенант, не спрашивайте, плохо мне или нет. Постараюсь продержаться. Я вижу — парень крепится из последних сил.

Конвоируемый сидит на ввинченной в переборку металлической ступеньке. По его лицу нельзя понять, насколько сильно подействовала на него качка.

И вообще — подействовала ли. Видит, что я обратил на него внимание. Поднимает глаза. В них — никакого выражения.

— Гражданин офицер, разрешите подняться.

— Нельзя.

— Мне бы наверх. Плохо мне. Мутит.

— Нельзя.

— Совсем плохо.

— Нельзя. Сидите здесь.

— Попорчу вам тут всю обстановку. Разрешите.

Я не отвечаю. Поднимаюсь на мостик.

— Ну что там? — спрашивает Полянков.

— Готовы, товарищ капитан третьего ранга.

— Совсем готовы?

— Конвоир — совсем. А этот не поймешь. Просится наверх, подышать воздухом. Я не разрешил.

— Правильно. Ничего, скоро придем. Полтора часа ходу, и на базе.

Сверяю прокладку. Где-то справа должны быть два безымянных островка. От них до базы при такой погоде ходу примерно час — час пятнадцать. В люке показывается голова радиометриста.

— Товарищ лейтенант, плохо с ними.

— Дайте пакеты.

— Я дал, все равно плохо. Посмотрите.

Спускаюсь. В лицо ударяет резкий запах рвоты. Конвоир дергается, уткнувшись в пакет. Над ним стоит один из матросов. Подконвойный привалился к переборке, держится двумя руками за ворот, будто пытается разорвать.

— Гражданин офицер. Дайте подышать. Будьте людьми.

Лезу наверх.

— Ну? — Полянков оборачивается.

— Просится наверх.

— Ладно. Пусть поднимется.

— А что с конвоиром делать? Он вообще скапустился.

— Поднимайте и его.

— Есть.

Спускаюсь, киваю конвоируемому:

— Можете подняться.

— Спасибо, гражданин офицер.

Пропускаю его вперед. Оборачиваюсь:

— Ребята, поднимите и сержанта. Пусть подышит.

— Есть, товарищ лейтенант.

Дальнейшее происходит в какие-то доли секунды, в мгновения, которые для меня становятся огромными, бесконечно застывшими глыбами времени. Ноги в стоптанных ботинках перед моим лицом осторожно переступают по трапу. Вот они оказались на пупырчатой металлической палубе ходового мостика. Я поднимаюсь следом — в этот момент подконвойный оказывается между мной и оградительными леерами. Он делает резкое боковое движение. Всем телом переваливается через леер. Я еще не могу понять, что это возможно. В январском море — нулевая температура. Это соображение приходит потом. Я прыгаю вслед. Моя рука опережает это движение, вцепившись в конец бухты аварийного троса, свернутого на палубе. Я слышу за своей спиной крик. Но, падая, не понимаю, что этот крик означает. Полет от мостика до волны мгновенен. Но все же в это мгновение каким-то странным образом — может быть, действительно остановилось время — я успеваю подумать, что я уже мертв. Потому что человек может выдержать в зимней воде всего несколько секунд. Я оказываюсь в воде, чувствую твердый охват холода. Я знаю, что это смерть. Но странно — в этот момент мне приходит в голову совсем не то, что должно приходить. Не мысль о всей моей предыдущей жизни, и даже не мысль отыскать глазами подконвойного, из-за которого я прыгнул. Я пытаюсь вспомнить, сколько именно секунд может выдержать человек в ледяной воде. Он держится на плаву, пока не остановится сердце. Сколько же... Двадцать секунд? Сорок? В этот момент я вижу подконвойного. Его лицо в брызгах медленно поворачивается ко мне. Шапки нет, волосы прилипли ко лбу. Нас окатывает волна. Я не думаю, зачем и почему он прыгнул. Пусть сейчас мы оба умрем. Но если на нем нет брючного ремня, все пропало. Что — все? Делаю отчаянное усилие, пытаясь разорвать безжалостный холод, дотянуться до полы его пальто. Сейчас все должно сосредоточиться только на одном — на мысли о его ремне. Вот он. Вот пиджак. Рву его руками. Ремень. Есть ремень. Нас снова накрывает волна. Пусть. Теперь — только просунуть под этот ремень конец троса. Только просунуть. Просунь! Мартынов, просунь! Пожалуйста, просунь. Неужели все? Да. Теперь тяни на себя и завязывай трос на своем ремне! Успей завязать его, пока не умрешь! Успей не умереть, слышишь, Мартынов.