Первый Выбор - Канира

отличие от Люцифера, который восстал из гордости, или других падших, которыми двигала зависть или гнев, Азазель пал из любопытства. Он хотел понять человеческую природу изнутри, почувствовать, каково это — делать выбор в условиях неопределённости.

Проблема была в том, что его любопытство не знало границ.

Я остановился перед входом в метро и закрыл глаза, концентрируясь на следе. След стал сильнее — Азазель был где-то неподалёку. Но что-то было не так. Его присутствие казалось… приглушённым. Словно он не просто маскировался, а действительно ограничил свою силу.

Спустился в метро и сел в поезд, направляющийся к центру. В вагоне было тесно, люди жались друг к другу, каждый погружённый в свой мир. Девушка слушала музыку в наушниках, её нога в такт качалась под мелодию, которую я не мог слышать, но чувствовал через её эмоции — что-то грустное и прекрасное одновременно.

Рядом стоял мужчина средних лет с портфелем, он читал новости на телефоне, и я видел, как каждая строчка добавляла морщины на его лицо. Ещё несколько лет такого чтения, и он будет выглядеть стариком.

Почему вы делаете это с собой? Хотелось спросить их. Почему позволяете страхам поглощать радость?

Но я знал ответ. Потому что они люди. Потому что способность страдать — это оборотная сторона способности любить. Потому что без Тьмы не было бы Света. Без Матери не было Отца. Как и без Отца не было бы Матери.

Поезд остановился на «Лубянке», и я вышел. След привёл меня к массивному зданию из красного кирпича — одному из тех правительственных учреждений, которые пережили все смены власти, оставаясь символом неизменности бюрократии.

И вот здесь след Азазеля стал почти осязаемым.

Я прошёл через металлоискатель, улыбнувшись охраннику, который кивнул мне, не подозревая, кого он впускает в это здание. Поднялся на третий этаж и остановился перед дверью с табличкой «Отдел регистрации общественных организаций».

Серьёзно? Госслужащий?

Постучал и вошёл. В кабинете за старым деревянным столом сидел мужчина лет сорока пяти, в очках и потёртом костюме. Он заполнял какие-то формы, время от времени поднимая глаза на посетителей. Обычный чиновник среднего звена, каких тысячи в этом городе.

Но я знал эти глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, с золотистыми искорками глубоко в зрачках. Глаза того, кто видел рождение звёзд и падение империй.

— Следующий! — позвал он, не поднимая головы, и я подошёл к столу.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич, — сказал я, прочитав табличку на столе. — Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас Азазель?

Он поднял взгляд от бумаг и внимательно посмотрел на меня. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Боюсь, я не понимаю, о чём вы говорите, — сказал он спокойно. — Меня зовут Пётр Сергеевич Козлов. Чем могу помочь?

— Можешь перестать притворяться, — ответил я, садясь на стул перед его столом. — Мне нужно поговорить с настоящим.

Азазель — Пётр Сергеевич — отложил ручку и снял очки, протирая их платком.

— Знаете, — сказал он задумчиво, — за семь лет работы здесь я выдал разрешения на создание трёхсот сорока семи общественных организаций. Клубы по интересам, благотворительные фонды, религиозные группы… Каждая заявка — это чья-то мечта изменить мир к лучшему. Или хотя бы свой маленький уголок мира.

— Очень трогательно, — сказал я. — Но это не отвечает на мой вопрос.

Он надел очки обратно и посмотрел мне в глаза. Теперь в них не осталось ничего человеческого.

— Вопрос в том, дорогой Михаил, что считается вмешательством. Когда я одобряю заявку на создание приюта для бездомных животных, это вмешательство? Когда отказываю в регистрации организации, которая планирует заниматься мошенничеством под видом благотворительности, это нарушение свободы воли?

— Ты знаешь разницу, — ответил я.

— Знаю? — Он встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом виднелись серые крыши Москвы под дождём. — Послушай про Анну Петровну Савельеву. Семьдесят три года, пенсионерка. Три месяца назад подала заявку на создание фонда помощи одиноким старикам. У неё не было денег на уставные документы, не было связей, не было опыта в юриспруденции.

Он повернулся ко мне:

— Я мог отказать ей, сославшись на технические недочёты. Так поступило бы большинство моих коллег. Но я помог ей заполнить документы правильно, подсказал, где найти бесплатную юридическую помощь. Сейчас её фонд помогает двумстам пятидесяти одиноким пожилым людям в округе.

— И ты считаешь это оправданием? — спросил, подняв бровь показывая этим жестом что я ему не верю.

— Я считаю это вопросом, — ответил он. — Где заканчивается помощь и начинается вмешательство? Когда я использую свой многовековой опыт, чтобы увидеть потенциал в людях, которых другие списали со счетов, это нарушение правил?

Я встал и подошёл к нему. В воздухе между нами начало потрескивать от напряжения. Линия этого мира начала гнуться от наших сил.

— Ты используешь свои способности, чтобы влиять на судьбы людей, — сказал я. — Ты видишь их будущее и корректируешь настоящее. Адель…

— А разве не этим занимался ты всю свою жизнь? — парировал Азазель. — Разве Меч Божий не вмешивался в ход истории тысячи раз?

— Я выполняю волю Отца.

— А я выполняю то, что считаю правильным, — он повернулся ко мне всем корпусом. — Скажи мне, Михаил, после всего, что ты пережил, после встречи с Тьмой, после понимания того, что означают связи между созданиями, — скажи мне честно: неужели ты думаешь, что помочь одинокой старушке создать фонд помощи — это преступление?

Его слова были полны тонкого издевательство, но что-то в них была долей правды. После событий в Пандемониуме мой взгляд на отношение между Матерью изменился. Абсолютные принципы начали казаться не такими абсолютными.

— Дело не в том, что ты помогаешь, — сказал я медленно. — Дело в том, что ты делаешь это, используя знания, которых у людей нет. Ты принимаешь решения за них. Оборачиваясь сделки в свою же пользу. Как демон.

— Неужели? — Азазель вернулся к столу и взял папку с документами. — Вот заявка от Дмитрия Волкова. Двадцать восемь лет, хочет создать организацию по поиску пропавших детей. Хорошая идея, правильная мотивация. Но у него есть проблемы с алкоголем, которые он скрывает. Через полгода он сорвётся, деньги пропадут, репутация организации будет испорчена.

Он положил папку обратно:

— Что я должен делать? Одобрить заявку и смотреть, как благородная идея превращается в трагедию? Или отказать, основываясь на знании, которого у меня быть не должно?