Виктор Пшеничников - Восемь минут тревоги

— Мне нужна веревка. Куда она подевалась?

Мать сняла с крюка у двери туго скрученный жгут, молча подала бечевку, и отец вышел, озабоченно бормоча что-то себе под нос.

«Тяжело ей, — с жалостью подумал Хаятолла о матери. — Вон сколько морщин. И седая стала совсем. Хорошо еще, другие мои братья давно выросли и разъехались кто куда, а я остался один, — все-таки ей меньше хлопот…»

— Не наелся? — Мать придвинула ближе к сыну тарелку с последним ломтиком свеклы, улыбнулась, видимо, вспомнив что-то приятное. — Знаешь, сегодня днем, когда ты пас отару, в кишлак приезжала русская докторша. Уважительная такая, хорошенькая, а голосок нежный-нежный, как у девочки. Только худая очень, наверно, сама болеет, пошли ей аллах здоровья. Танкисты ее привезли, у дочки старейшины будто бы тиф, так, говорят, джаст сам вышел встречать шурави[3], а потом ветел зарезать для них барана. Только они отказались от угощения, очень, говорят, торопились…

Мать снова улыбнулась, кончиком платка вытерла глаза, за долгие годы выеденные дымом, поправила паранджу.

— Я как раз чистила ковер и не заметила, как шурави остановились возле нашего дома. Докторша эта подошла, спросила, где живет джаст… Ну, я показала. Так знаешь, что сказала русская о нашем ковре? Что он ничуть не хуже знаменитого мервского и что нижние гёли — самые красивые из всех узоров, их мог выткать только настоящий художник, мастер. Это твои гёли, сынок…

Во дворе ни с того ни с сего заорал ишак, раздалась ругань, и в дом вошел отец. Взгляд у него был рассеянным, чужим, руки дрожали, и мать поскорее ушла на свою половину, чтобы напрасно его не раздражать.

Отец долго смотрел на Хаятоллу, вроде не замечая сына, потом сказал:

— Хаятолла, завтра тебе надо встать пораньше.

— Я знаю, отец: ведь сейчас моя очередь пасти отару.

— Ты не понял. Отару погонит другой, твой сменщик, я договорился. А ты поедешь в город.

— В город? Но зачем?

— Я сам отвезу тебя к автобусу, а дальше будешь добираться один. Так надо. Путь неблизкий, так что ложись спать, не дожидаясь пятого намаза: я за тебя помолюсь. Аллах простит, ведь ты еще ребенок… Мальчик выпрямился.

— Я чолу́к, — гордо и независимо ответил Хаятолла, незаметно дотрагиваясь до спрятанного на груди амулета. — А чолуки всегда встают до солнца.

— Да, это так, — не придавая значения дерзости сына, думая о чем-то своем, согласился и отец. — Чолуки встают до солнца, чтобы пригнать отары на пастбище, пока прохладно. Такая уж это работа. Я сам был когда-то чолуком, знаю…

Внезапно глаза отца, отразив дотлевающий огонь углей закопченного очага, сверкнули незнакомо, опасно, как у больного:

— Но скоро, сын, тебе не придется подниматься чуть свет и бегать дни напролет в услужении у пастуха. Да, скоро… У тебя у самого, благодарение аллаху, будет собственная большая отара и два… нет, лучше три чолука, чтобы они как следует смотрели за овцами и хорошенько берегли их от напасти и чужого глаза.

— У меня? Большая отара? Но зачем, отец? Мне не нужна отара! Я не хочу быть всю жизнь пастухом.

— Глупый! Кто говорит, что тебе придется быть пастухом? Ты станешь хозяином, станешь богатым. А богатые люди — это сильные люди, им ни к чему самим пасти свои отары, для такой цели всегда найдутся люди — те же белуджи или нуристанцы, они на это дело великие мастера. А ты — пуштун, и помни всегда об этом. Пуш-тун…

— Но я хочу учиться, отец! Я знаю наизусть «Бабур-наме», и мулла говорит, что по математике и письму я мог бы потягаться с пятым или даже шестым классом лицея…

— Я тоже когда-то слышал стихи из «Бабур-наме». Там говорится:

Хоть временем на краткий срок и вознесенный в райВином победы, два-три дня всего хмелен твой враг.Пусть кажется, что до небес он вырос, — не горюй:Ведь низок он и будет вновь с землей сравнен твой враг.

Понял? «И будет вновь с землей сравнен твой враг», — разглаживая заросший волосами подбородок, с затаенным удовольствием повторил отец. — Вот это мне по сердцу, а о чем другом даже и слышать не желаю. И ты тоже выбрось из головы свои дурацкие мысли. Когда у человека мною денег, знания ему ни к чему. Что даст тебе твоя ученость? Что, кроме болезней и блажи, получишь ты взамен? Кем станешь? Может, мирабом? Или уличным брадобреем? А может, муллой?..

— Я хочу быть археологом. — Хаятолла нащупал на шее тонкий шнурок с амулетом. — Или строить дороги…

— Э, много ты понимаешь! — раздосадованно хмыкнул отец. — Дороги! Кому нужны твои дороги? Кочевникам? Или караванщикам? Ха! Верблюд и тот лысеет от одного запаха бензина и умирает до срока. Вот до чего доводят твои дороги! У степняка одна дорога — пустыня. В ней он родился, в ней помрет, и ни к чему мостить камнями путь к последнему приюту… Кончим об этом! Мне не довелось в свое время стать колоннафаром, но ты, мой последний сын, будешь большим человеком, ты станешь колоннафаром! Ахмет-хан обещал мне дать много денег, а его слово — твердое…

— Ахмет-хан? — переспросил Хаятолла.

Отец нахмурился, не ответил, а затем, вынув из-за пояса узелок, начал с усердием отсчитывать деньги, мусоля каждую бумажку по нескольку раз.

— Спрячь хорошенько, чтобы не потерять. Это тебе на первое время в городе. Когда проголодаешься, зайдешь в дукан и купишь себе поесть. Здесь сто афганей. Хватит с лихвой и на плов, и на лепешку, и на сладости. А дальше прокормишься сам. Руки, голова есть, не пропадешь. Остановишься и будешь жить пока что у дяди, он примет.

— Я его совсем не знаю…

— Он хороший человек, хотя и странный немного, как будто не в себе. Мечтатель, поэт. — Отец густо сплюнул на пол. — Работает в Департаменте газовой промышленности. Это он передал через верных людей, что их Департаменту нужен проворный мальчик-подросток — бача и что такая работа будет тебе как раз по плечу. Видишь, как он помнит и заботится о тебе? Родственник все-таки. А ты говоришь, совсем дядю не знаешь…

Отец видел, что новость озадачила Хаятоллу, и добавил:

— Если ты будешь работать как следует и понравишься дяде, то, глядишь, он оставит тебя насовсем. — Отец прищурился, усмехнулся вовремя пришедшей в голову мысли. — Тогда, может, и поступишь в лицей, выучишься и дороги свои будешь строить. Ну, что? Ты доволен?

Хаятолла сидел оглушенный, плохо соображая, что еще говорил отец. Департамент… бача… лицей… дороги. Как же это — вот так, сразу?

— Передашь от меня дяде гостинец. — Отец выволок из-под лавки мешок, достал из него плоский сверток, протянул Хаятолле. Сверток оказался тяжелым и твердым, словно кирпич, оттянул мальчику руки.