Остин Райт - Островитяния. Том третий

— Нам обоим нужно что-то в этом роде, — сказал я, и беспричинное дурное предчувствие шевельнулось в душе.

— Почему «нужно»? — переспросила Глэдис. — Потому что настоящих фермеров из нас не получится? Я уже пыталась представить тебя фермером.

— Мы едем домой вовсе не затем, чтобы стать фермерами.

— Но ведь поместье на реке Лей — это ферма, разве нет?

— Не совсем.

— Тогда что?

— Это моя алия, Глэдис, а со временем она станет и твоей.

— Неплохо бы иметь хороший островитянско-английский словарь! — воскликнула Глэдис.

— Каждый должен сам давать определения вещам… если определения вообще нужны.

Рука Глэдис лежала в моей. Мне хотелось до боли стиснуть ее пальцы.

— Кто-то идет, — быстро сказала она, отдернув руку… — Я приехала в Островитянию, так что об этом не беспокойся.

— Ты приехала жить со мной, а не затем, чтобы кем-то стать.

— Если нам это не понравится, можно попробовать что-нибудь еще. Не обязательно же быть фермерами.

Виски у меня сжало — я снова почувствовал неловкость.

Понемногу на каменной пристани собирались ждущие парома верховые. Паром причалил. Люди, ехавшие из города, сошли на берег, а мы заняли их место. Глэдис стояла рядом со мной, за ней, опустив головы, — обе наши лошади.

— Ты был прав, — сказала Глэдис. — Никто не обращает внимания на мой вид. А ты заметил: когда вон та женщина спускалась с лошади, юбка у нее поднялась выше колен!

— Здешние женщины не боятся, если кто-то увидит их колени.

— Похоже, им это даже нравится.

— Они совершенно об этом не думают, во всяком случае не больше, чем американки о том, что могут увидеть их руки.

— Но это разные вещи!

И опять мне стало неловко.

— К виду коленей ты привыкнешь, — сказал я.

— Я? Да я и не думала об этом.

— Если ты про здешних мужчин, то они не считают вид женских коленей неприличным.

— Интересно, смогу ли я когда-нибудь…

— Мне твои колени уже удалось увидеть.

— Но теперь я принадлежу тебе, — ласково сказала Глэдис, и у меня не хватило духу спорить дальше.

— У тебя очень красивые колени, — сказал я, — не слишком круглые и соразмерные.

— Неужели женщину можно больше любить только оттого, что тебе одному принадлежит ее тело?

— Ее любят за то, что она такая, какая есть, и за ее чувства.

— Значит, ты не против?

— Глэдис, я не против всего того, что для тебя естественно, даже если тебе вздумается показывать всю себя.

— Правда?

— Правда — если за тем, что ты делаешь, стоят не просто чувства, но чувства Глэдис.

Она слегка вздохнула, с удивлением и несогласием.

— Я чувствую, что принадлежу тебе, — сказала она, — но иногда ты словно хочешь оттолкнуть меня.

— Нет… я хочу, чтобы ты сама пришла ко мне.

— Кажется, в тебе опять заговорил островитянин!

Я не ответил и задумался. Доринг был уже совсем близко.

— Вон там Дворец, где мы остановимся, — сказал я.

Глэдис взглянула в ту сторону, куда я указывал, и не смогла сдержать возгласа изумления при виде квадратной формы здания, возвышавшегося над террасами садов, спускавшихся к каменной набережной. Верхняя часть его была озарена солнцем, нижние этажи уже погрузились в тень.

— Как красиво, Джон! — воскликнула Глэдис. — Никогда не видела ничего подобного!

Я взял ее за руку, и она благодарно и покорно прильнула ко мне.

Мост, крутой аркой изогнувшийся над каналом, ведущим к набережной, по словам Глэдис, напоминал венецианские. Я показал место, где Дорн XVII отражал атаки португальцев, и сказал, что, вполне вероятно, на нем была тогда та самая кольчуга, с которой сняли обручальное кольцо. Сев на лошадей, мы проехали по узким извилистым улочкам, местами поднимаясь по отлогим ступеням, и это напомнило Глэдис городок Кловелли в Квебеке.

Дворецкий провел нас в комнату, где я уже не раз останавливался; окна ее выходили на ту северо-восточную оконечность Острова, что так напоминала нос корабля, а дальше виднелась река с невысокими зелеными берегами и плодородные равнины.

Глэдис опустилась в кресло и удивленно, словно только что заметив это, сказала, что очень устала.

— Все такое новое и необычное, а ведь я здесь всего лишь сутки!

До ужина оставалось еще больше двух часов: сегодня его подавали позже, потому что Исла Дорн должен был прибыть на корабле.

— А ты не устал? — спросила Глэдис. Я не знал, что отвечать, — физической усталости я не чувствовал, но в мыслях царило смятение, которое я хорошо знал по американским воспоминаниям.

— Нет, — ответил я. — Скажи, ты так устала, что не можешь любить меня?

— Разве это возможно? — ответила Глэдис.

И я подошел к ней и обнял ее. Пристально вглядываясь в ее глаза, я прочитал в них усталость, беспокойство, смятение и страх, словно она столкнулась с чем-то ей непонятным, но притягательным, загадочным и любимым. Мне будто на мгновение приоткрылись ее смятенные мысли, и я понял, что больше всего сейчас ей нужен покой и моя счастливейшая обязанность состоит в том, чтобы подарить его ей. Но в то же время во мне словно билось и жило другое, второе «я», которому хотелось, позабыв о желаниях Глэдис, смять, зацеловать и силой овладеть этим покорным телом.

Ощущая внутреннюю раздвоенность, я понял, что надо сделать выбор, и выбрал то, что, как мне казалось, будет лучше для Глэдис, — постаравшись вложить в свои поцелуи всю свою нежность, усмирить свое желание так, чтобы любовь выразилась в тихой ласке, и мало-помалу напряженное выражение покинуло ее лицо. Дорогое и прекрасное, оно дышало покоем… И этот покой мягкой волною вернулся ко мне, как будто, воцарившись в душе и чувствах Глэдис, он завладел и моим существом…

Сумерки в комнате сгустились, но глаза Глэдис блестели по-прежнему. Слова исчезли, за нас говорила наша любовь. Переплетенные руки, нежная тяжесть ее тела, редкие поцелуи, — время струилось тихо, как глубокая река…

Но всему приходит конец. Я развел огонь в очаге и — так попросила Глэдис — зажег все свечи. Она не сказала почему, но ей хотелось, чтобы в комнате было много света, и еще она попросила, чтобы я не смотрел, как она одевается. Я сел перед очагом, глядя на огонь, слыша сзади шаги Глэдис, шуршание ее одежды и думая, почему она не захотела, чтобы я на нее смотрел.

— Джон, — сказала она наконец. — Как я, по-твоему, выгляжу?

На ней были ее коричневые туфли, но к ним добавились желто-коричневые чулки, подвернутые у колен, короткая темно-коричневая юбка, длиннополая куртка того же цвета и зеленая льняная блузка с широкими лацканами и зелеными завернутыми у запястий манжетами.