Десмонд Бэгли - Золотой киль

— Это мистер Халлоран, — представила меня Франческа.

Я подошел ближе:

— Очень рад познакомиться с вами, сэр.

В глазах его зажглись искорки.

— Неужели? — сказал он, не замечая моей протянутой руки, и откинулся в кресле. — Значит, вы и есть тот самый вор, который вывозит золото, принадлежащее моей стране?

Я почувствовал, как мне сводит судорогой скулы, но возразил спокойно:

— Очевидно, вы не знаете законов своей страны, сэр.

— О! Быть может, вы просветите меня, мистер Халлоран?

— Эти ценности подпадают под статью закона об утраченной собственности, — сказал я. — В соответствии с итальянским законом, первый, кто заявит на них права, становится их владельцем.

Он задумался, потом отреагировал:

— Возможно, вы и правы, допускаю, но в таком случае, к чему вся эта конспирация?

— Большие ценности имеют притягательную силу. Стервятники уже слетелись, и, несмотря на конспирацию, нам приходится трудновато.

Он прищурился:

— Не думаю, чтобы приведенный вами закон так уж подходил к данному случаю, молодой человек. Ведь эти ценности не назовешь утраченными — они отбиты у немцев с помощью оружия. Какой материал для судебного процесса!

— Даже если мы выиграем процесс, все наши деньги уйдут на судебные издержки, — сухо заметил я.

— Впрочем, поступайте как знаете, — сказал он, — но мне это не нравится, особенно, что мою дочь втянули в подобное дело.

— Ваша дочь была втянута и в худшие дела, — сказал я, зная, что поступаю жестоко.

— Что вы имеете в виду? — требовательно спросил он.

— Брак с Эстреноли.

Он вздохнул и откинулся на спинку кресла, искорки, что плясал в его глазах, потухли, и перед нами снова был угасающий старик.

— Да, знаю, — устало произнес он, — позорная сделка. Я должен был запретить, но Франческа…

— Я должна была это сделать, — заявила она.

— Но вам больше не придется терзаться из-за него — теперь он от вас отстанет.

Граф снова оживился:

— А что с ним случилось?

Франческа слегка улыбнулась и сказала:

— Хал сломал ему челюсть.

— Неужели! Неужели вы это сделали?! — Граф кивнул мне. — Подойдите сюда, молодой человек, садитесь поближе. Вы действительно ударили Эстреноли? Но за что?

— Мне не понравились его манеры.

— Многим не нравятся манеры Эстреноли, но никто до сих пор не пытался вразумить его таким образом. И здорово ему досталось?

— Один мой друг говорит, что я чуть не убил его.

— А! Жаль… — двусмысленно высказался Граф. — Но будьте осторожны, он сам влиятельный человек и имеет влиятельных друзей в правительстве. Вам надо поскорее уехать из Италии.

— Я сделаю это, но не из-за Эстреноли. Думаю, он сейчас достаточно напуган и для меня не опасен.

— Человек, который справился с Эстреноли, заслуживает моей благодарности… и моего глубочайшего уважения.

Франческа встала рядом со мной и положила мне на плечо руку.

— Я тоже собираюсь уехать из Италии, — сказала она. — С Халом.

Граф долго смотрел на нее, потом опустил голову и уставился на свои костлявые руки, сложенные на коленях.

— Поступай так, как лучше для тебя, моя девочка, — тихо сказал он наконец. — На родине ты ничего, кроме несчастья, не узнала, возможно, чтобы стать счастливой, тебе нужно жить по другим законам. — Он поднял голову. — Вы позаботитесь о ней, мистер Халлоран?

Я кивнул, не в силах говорить.

Франческа подошла к отцу, встала перед ним на колени и взяла его руки в свои.

— Мы вынуждены уехать, папа, ведь мы любим друг друга. Ты благословишь нас?

— Разве можно благословлять то, что считается греховным, девочка? Но, надеюсь, Бог мудрее служителей церкви и Он поймет. Так что я вас благословляю вас, и вы должны верить, что Бог тоже благословит.

Франческа склонила голову, плечи ее вздрагивали. Граф взглянул на меня:

— Я был против брака с Эстреноли, но она пошла на это ради меня. Такой уж здесь закон — подобные сделки нельзя расторгнуть.

Франческа вытерла глаза и сказала:

— Папа, у нас мало времени, а я должна сказать тебе еще кое-что. Кариачети — помнишь, маленького Кариачети? — будет заходить к тебе и приносить деньги. Ты должен…

Он прервал ее:

— Мне не нужны эти деньги!

— Папа, выслушай. Эти деньги не для тебя. Их будет много, и ты должен брать какую-то часть на свои нужды, но остальное надо раздать. Дашь денег Марио Прадели, у которого младший ребенок родился больным, дашь Пьетро Морелли — ему не на что послать сына в университет. Раздай деньги тем, кто воевал вместе с тобой, тем, кого, как и тебя, ограбили коммунисты, тем, кто просто нуждается в помощи.

— Моя доля золота теперь принадлежит Франческе, — сказал я. — И она может распоряжаться ею по своему усмотрению. Вырученные за золото деньги тоже можно раздать.

Граф надолго задумался.

— В конце концов из вашего дела может выйти что-то хорошее. Ладно, я приму деньги и распоряжусь ими так, как вы говорите.

— Пьеро Морезе поможет тебе, он знает, где живут твои старые товарищи, — сказала Франческа. — А меня здесь не будет, я отплываю с Халом через несколько дней.

— Нет, — сказал я, — ты останешься. А я потом вернусь за тобой.

— Я уеду с тобой, — настаивала она.

— Прошу, останься пока здесь. Я не хочу, чтобы ты плыла с нами на «Санфорд».

Вмешался Граф:

— Слушайся его, Франческа Он знает свой долг, и, может быть, твое присутствие на яхте помешает ему выполнить его.

Все в ней бунтовало, и уступила она неохотно. Граф сказал ей:

— Франческа, я хочу поговорить с Халом… наедине.

— Я буду внизу.

Граф подождал, пока она уйдет.

— Вы производите впечатление человека порядочного, мистер Халлоран. Так отозвался о вас Пьеро Морезе, когда говорил со мной прошлой ночью по телефону. Каковы ваши намерения?

— Я намерен жениться на вашей дочери, — ответил я. — Сразу же после ее развода.

— А вы понимаете, что при таких обстоятельствах она никогда не сможет вернуться в Италию? Что такой брак будет считаться здесь двоемужеством?

— Я знаю… и Франческа тоже знает. Но вы же сами сказали, что в Италии она ничего, кроме горя, не узнала.

— Это верно, — вздохнул он. — Мать Франчески умерла, когда она была еще крошкой, перед войной. Моя дочь выросла в партизанском лагере в разгар гражданской войны, с ранних лет она узнала людей разных — и героев, и предателей. Оттого и выросла непохожей на других. Кому-то ее жизненный опыт покажется горьким, но в ней самой горечи нет. Ее большое сердце готово сострадать всему человечеству — и мне не хотелось бы видеть его разбитым.