Борис Воробьев - Искатель. 1971. Выпуск №1

— Мог ли он подозревать о ваших намерениях?

— Не думаю.

— А ваш шурин?

— Тоже не думаю. Во всяком случае, не тогда.

— Давали ли вы деньги на последние платежи по счетам фирмы в конце прошлого месяца?

— Да.

— Вы подписали без возражений чек, о котором вас просили?

— Да. Я надеялась, что это будет последний. Я не хотела неприятностей.

— Все формальности для развода были подготовлены.

— Да.

— Когда в доме на набережной де-ля-Гар могли узнать о ваших намерениях?

— Не знаю.

— Но это подозрение существовало, по крайней мере в последнее время?

— Думаю, что да.

— Что заставляет вас так думать?

— Одно из писем месье Раделя не дошло до меня.

— Сколько прошло времени с того момента, как это письмо пропало?

— Неделя.

— Кто получает и вскрывает почту?

— Мой шурин.

— Следовательно, имелись все основания к тому, чтобы Леонар Ляшом перехватил письмо адвоката Раделя. Сложилось ли у вас впечатление, что с этого времени что-то изменилось в отношении Ляшомов к вам?

Она явно заколебалась.

— Я в этом не уверена.

— Но у вас все-таки сложилось такое впечатление?

— Мне показалось, что муж стал избегать меня. Однажды вечером, когда я вернулась…

— Когда это было?

— В прошлую пятницу…

— Продолжайте. Вы говорили, что в прошлую пятницу, вернувшись… в котором часу это было?

— В семь часов вечера… Я ездила за покупками… Я застала всех в гостиной….

— Включая старую Катрин?

— Нет.

— Следовательно, там находились родители вашего мужа, Леонар и ваш муж… А Жан-Поль там тоже был?

— Я его не видела. Я думаю, что он был в своей комнате.

— Что произошло, когда вы вошли?

— Ничего. Обычно я возвращалась гораздо позже. Они сразу замолчали, когда я вошла. По-видимому, они меня не ждали. Я почувствовала, что все смутились. В этот вечер моя свекровь не обедала вместе со всеми, а поднялась сразу к себе.

— До самых последних дней, если я не ошибаюсь, Жан-Поль занимал бывшую спальню своей матери, которая находилась на втором этаже, рядом с комнатой его отца… Когда его перевели на третий этаж в комнату рядом со стариками?

— Неделю тому назад.

— Сам мальчик просил, чтобы его перевели?

— Нет. Он не хотел.

— Эта идея принадлежала вашему шурину?

— Он хотел отремонтировать комнату Жан-Поля и устроить там свой кабинет, чтобы работать в нем по вечерам.

— Ему случалось работать по вечерам?

— Нет.

— А вы как к этому отнеслись?

— Меня это встревожило.

— Почему?

Она взглянула на своего адвоката.

Тот нервно закурил сигарету…

Мегрэ, неподвижно сидевший в своем углу, с удовольствием бы раскурил трубку, которую он, заранее забив табаком, держал в кармане, но не решался.

— Не знаю. Я боялась…

— Боялись? Чего?

— Ничего определенного… Я хотела, чтобы все произошло без шума, без ссор, без слез, без упрашиваний…

— Вы имеете в виду ваш развод?

— Да. Я знала, что для них это будет катастрофой…

— Оттого, что со дня вашей свадьбы вам приходилось содержать весь дом? Это было именно так?

— Да. Кстати, я намеревалась оставить определенную сумму денег моему мужу. Я говорила об этом со своим адвокатом. Только я хотела уехать в тот день, когда Арман получит бумаги…

— Жак Сенваль был в курсе дела?

При этом имени ее ресницы дрогнули, но она ничем больше не выдала своего удивления и только пробормотала:

— Конечно…

Некоторое время следователь молчал, опустив голову и изучая свои заметки. Затем он не без торжественности задал следующий вопрос и, не удержавшись, взглянул на Мегрэ.

— В конечном счете, мадам Ляшом, ваш отъезд означал для всей семьи, так же как и для кондитерской фабрики, окончательное разорение?

— Я же вам уже сказала, что я оставила бы им деньги.

— Которых бы хватило надолго?

— Во всяком случае, на год.

Мегрэ вспомнил надпись, выгравированную на медной доске:

«Фирма основана в 1817 году».

Почти сто пятьдесят лет тому назад. Что по сравнению с этим означал один год? В течение ста пятидесяти лет Ляшомы держались крепко и вдруг, потому что какая-то Полет встретила рекламного агента с большими аппетитами…

— Вы составили завещание?

— Нет.

— Почему?

— Во-первых, потому, что у меня нет родных. А потом я собиралась снова выйти замуж, как только это станет возможным.

— Ваш брачный контракт предусматривает, что все состояние переходит последнему из оставшихся в живых супругов?

— Да.

— С каких пор вы стали бояться?

Радель попытался предостеречь ее, но уже было поздно, потому что она ответила сразу, не подозревая о надвигающейся опасности:

— Не знаю… Уже несколько дней…

— Чего вы боялись?

На этот раз она взволновалась, и все увидели, как судорожно сжались ее руки, а на лице появилось выражение отчаяния.

— Я не понимаю, какую цель вы преследуете. Почему вы допрашиваете меня, а не их?

Мегрэ счел необходимым поддержать смутившегося следователя ободряющим взглядом.

— Ваше решение развестись было окончательным?

— Да.

— И никакие просьбы Ляшомов не могли бы вас удержать?

— Нет, не могли. Я достаточно долго жертвовала собой…

Наконец-то эти слова, сказанные женщиной, не были преувеличением. Сколько времени, выйдя замуж, она могла сохранять иллюзию относительно роли, которую она играла в буржуазном доме на набережной де-ля-Гар?

Она не протестовала. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы восстановить фирму, чтобы по крайней мере заткнуть дыры и помешать окончательному разорению.

— Вы любили вашего мужа?

— Мне так казалось первое время.

— У вас никогда не было интимных отношений с вашим шурином?

Следователь прочел этот вопрос еле внятно и явно злился на Мегрэ, что он заставил его задать.

Так как она колебалась, он добавил:

— Он никогда не пытался?..

— Однажды. Уже очень давно…

— Через год, через два, через три после вашей свадьбы?

— Приблизительно через год, когда Арман и я стали жить в разных комнатах.

— Вы отклонили притязания Леонара?

— Да.

Молчание, которое наступило после этого, было тяжелым и гнетущим. Атмосфера незаметно изменилась, и чувствовалось, что теперь каждое слово имело значение, что все приблизились к той страшной правде, о которой еще никто не говорил.

— Кто пользовался простынями с вашей меткой?