Альманах «Подвиг» - Ночные окна. Похищение из сарая

— Вы напрасно утешаете меня, я выдержу, — сказала мадам, перестав промокать глаза. — Перенесла же я смерть своего несчастного супруга? А уж как меня только не утешали его друзья, особенно господин Шиманский!

— Позвольте… разве Владислав Игоревич был… — снова удивился я: это явилось для меня новостью.

— Да, он занимался бизнесом вместе с моим мужем, был его компаньоном, — отмахнулась она от прошлого, от супруга и Шиманского, словно они были назойливыми осенними мухами: все ее мысли сейчас занимала только Принцесса. — Почему я так уверена в ее гибели? А потому, дорогой Александр Анатольевич, что она пришла ко мне во сне ночью и прыгнула на грудь!

«Ночью вам на грудь прыгнул Парис-Гамаюнов», — подумалось мне, но я не стал об этом говорить вслух. Лишь изобразил глубокое понимание.

— А нечто подобное произошло и после смерти мужа, — продолжила Ползункова. — Едва его застрелили, он трижды являлся ко мне в предутренние часы и тоже прыгал в постель. Три ночи подряд! Понимаете?

Мое лицо было каменным. Я давил в себе рвущиеся наружу эмоции.

— Я сделала вывод. Значит, Принцесса тоже убита. Злодейски, как и мой бедный супруг. И теперь еще две ночи будет приходить ко мне и прыгать на голову.

— На грудь, — поправил я.

— Это смотря на каком боку я сплю, — возразила мадам. — Зависит от расположения тела. Во вторую ночь после убийства муж прыгнул мне на спину, потому что я лежала на животе. А в третью…

Мы, наверное, еще долго обсуждали бы эту проблему: кто и как «прыгал» на нее ночью, если бы сама Алла Борисовна вдруг что-то не вспомнила.

— Но ведь я пришла сказать о другом! — всплеснула она руками. — Дело в том, что я решила переписать свое завещание.

— Вот как? — Я в общем-то был готов к этому. Поскольку непостоянство — отличительная и наиболее характерная черта моих пациентов.

— Да, все изменить, — подтвердила она. — Я думала, что Принцесса меня переживет, но теперь… теперь…

Ползункова вновь достала платок и начала вытирать слезу. Я терпеливо ждал. Ждал и… Левонидзе, чья голова просунулась в полуоткрытую дверь. Я молча и досадливо показал ему кулак. Алла Борисовна наконец-то немного успокоилась и решительно закончила:

— Теперь я все свое состояние завещаю приюту для бездомных кошек. Это будет копия Петергофского дворца, а у входа я хочу установить памятник Принцессе — из какого-нибудь благородного металла, платины, например. Думаю, заказать это Церетели.

— Принцесса будет метров пятнадцать в высоту? — спросил я.

— Пожалуй, — согласилась она. — Денег на это я не пожалею.

— Что ж, воля ваша, — сказал я, понимая, что десять миллионов долларов, которые вдова хотела завещать клинике, безнадежно уплыли в приют для бездомных кошек. Жаль, они были мне жизненно необходимы, чтобы погасить все кредиты и решить прочие финансовые затруднения. И очень жаль, что я не выбрал профессию скульптора-монументалиста.

— А сейчас я пойду посижу в своем любимом гроте, — мило улыбнулась мне мадам Ползункова, как будто ничего и не случилось, словно она только что, в одночасье, не сделала меня и мою клинику практически банкротом.

Алла Борисовна помахала мне ручкой и неторопливо вышла из комнаты. В помещение почти сразу же ворвался Георгий Левонидзе.

— Вот ведь сердцем чувствовал, что она выкинет какую-нибудь подлянку! — заговорил он, сотрясая воздух сжатыми кулаками. — Глаз с нее не спускал, ходил следом. А кто же знал, что у нее в башке? Приют для шелудивых котяр! Дворец из чистого золота! Церетели! Фонтаны из топленого молока! Ид-диотка… Хорошо еще, что не успела съездить к нотариусу, оформить. Надо ее остановить, Саша.

— Не надо было накалывать на кактус Принцессу, — заметил я. — Тогда бы клинике достались твердые десять миллионов. А теперь — шиш. Сам виноват. И вообще, веди себя тише. Не пили воздух руками.

— Нет, надо что-то делать, предпринять что-то, как-то изменить ситуацию!.. — твердил мой помощник, меряя шагами комнату. Казалось, он даже и не слышал моих слов.

— Поздно, — сказал я вполне равнодушно.

— Ничего не поздно! — Георгий уставился на меня, будто впервые увидел. — Да, я совершил ошибку с этой… кошкой. Но мне же ее и исправлять.

— Что ты задумал? — Тут уж я немного забеспокоился: у него был слишком возбужденный вид. Глаза пылали каким-то безумным пламенем.

— Она сейчас в гроте? Пойду поговорю с ней для начала.

— Не вздумай. Ты же себя с головой выдашь. Тебе надо успокоиться. Выпей валерьянки. Изменить уже ничего нельзя.

— Можно! — вдруг очень хладнокровно произнес он. И добавил: — Ты только мне не мешай.

Попробуйте остановить бронемашину, которая уже набрала скорость? Мне это сделать не удалось. Левонидзе выскочил из комнаты, едва не сбив с ног поэтессу, также явно чем-то взволнованную.

— Полоумный! — процедила сквозь зубы она. — Даже не извинился. Куда это ваш друг так торопится? Котировки акций упали?

— У него срочное деловое свидание, — ответил я. Мне хотелось догнать его, но пройти мимо Ахмеджаковой не получилось. Она ухватила меня за руку и помахала перед лицом большим желтым конвертом.

— Смотрите, что я получила из Америки! — возмущенно сообщила Зара Магометовна. — С моего московского адреса переслали сюда.

— Может быть, потом? — предложил я. Это было ошибкой. Никогда нельзя отказывать пациенту, когда он приходит к тебе с какой-то просьбой или просто выговориться. Но я был очень встревожен поведением Георгия. Ахмеджакова изменилась в лице, обиженно поджала губы.

— За что же я плачу вам деньги? — с вызовом сказала она. — За удовольствие каждое утро видеть вашу глухонемую мегеру с выпяченной губой? Я ее просто-таки ненавижу. Я боюсь. Мне кажется, она хочет меня удушить. Сегодня же съеду из вашей клиники!

— Присаживайтесь, — мягко сказал я. — И прошу прощения. А на Параджиеву не обращайте внимания и не опасайтесь, она идеальная медсестра. Мухи не обидит. Так что за письмо вы получили из Штатов?

— Мухи… — повторила раздраженно Ахмеджакова, но все же уселась в кресло. — Мухи, может быть, и не прихлопнет, но когда она меняет мне постельное белье и держит в руках подушку, у нее такой жуткий взгляд… что меня мороз продирает по коже!

«Не надо каждую ночь мочиться в кроватку», — хотелось сказать мне; я бы, на месте Параджиевой, тоже страстно желал бы задушить такого энурезного пациента.

Между тем поэтесса вытащила из конверта ксерокопию фотоснимка. На нем была запечатлена она сама, но все лицо — в мелких рваных дырочках. Как решето.

— Смотрите! — сказала Ахмеджакова, бросив снимок на стол. — Полюбуйтесь, что прислал мне мой бывший муженек, Гельманд!