Яков Наумов - Двуликий Янус

— Чудовищно? Так что, вы просто отправились в увеселительную прогулку? Погостить у Зайцевой, на даче у… (Кирилл Петрович назвал фамилию академика, у которого неделю скрывались Варламовы), у Соболевых? Так прикажете вас понимать? Почему, кстати, прогулку эту вы предприняли в тот самый день, когда Гитаев с Малявкиным были задержаны?

Ева Евгеньевна заметно изменилась в лице, выпрямилась, судорожно переплела пальцы. Когда Скворецкий начал перечислять имена людей, у которых скрывались Варламовы, она слегка побледнела, но все еще пыталась сопротивляться.

— Так… так вы знаете, где мы были? — удивилась она.

— Представьте себе, знаем. И не только это.

— Но я не уводила профессора! — вдруг истерически вскрикнула Ева Евгеньевна. — Это он, он уговорил меня скрыться. Спросите хоть его…

— Зачем? — жестко усмехнулся Скворецкий. — Профессор все рассказал. Сам, в отличие от вас.

— Рассказал? Вам? Но когда, когда он мог рассказать? Как? Это неправда! Или… или профессор Варламов арестован?

— Я мог бы оставить ваш вопрос без ответа, достаточно того, что я сообщил о факте беседы с профессором, однако скажу: никто профессора Варламова не арестовывал, он явился сам, по собственной инициативе. Итак, вы настаиваете, что инициатором перехода на нелегальное положение был ваш муж?

Варламова закусила губу и отрицательно качнула головой:

— Почему настаиваю? Я просто не помню, кому из нас первому пришла в голову эта мысль. Разве это так важно? Но… но если я и решилась на такой шаг, так только из страха за мужа, только. Ведь в тот день…

— Знаю, — перебил Скворецкий. — Заранее знаю, что вы скажете: профессору грозил арест и прочая чепуха. Полноте! А Гитаев с Малявкиным? Забыли? Да у вас еще до возвращения профессора домой, до того, как вы услышали его ни на чем не обоснованные опасения, вещички были собраны. Уложены. Разве не так? Чего же вы умолкли?

— Н-нет, — с трудом выдавила из себя Ева Евгеньевна, — эт-то неправда. При чем здесь Гитаев, Малявкин?

— Ах вон оно что? Выходит, Малявкин с Гитаевым ни при чем? Может, вам не было известно, что оба они в тот день были задержаны?

— Задержаны? Я это услыхала впервые сегодня. От вас…

— От меня? Ева Евгеньевна, может, вам угодно, чтобы мы перешли к изобличению? Смотрите, ничем хорошим это для вас не кончится.

— К какому изобличению? Я вас не понимаю.

— Так-таки и не понимаете? Оставьте!

— Клянусь вам, я ничего не могу понять. Голова идет кругом. Изобличение? Какой ужас! Но как, чем вы можете меня изобличить? В чем?

— Что же, очевидно, придется пояснить: мы вынуждены будем перейти к очным ставкам.

— К-каким очным ставкам? С кем?

— О, выбор у нас есть. Можем начать с племянницы вашего мужа, Наты, можем с того же Бориса Малявкина, вам превосходно известного. Можем…

— Хватит, — резко выпрямилась Варламова. Теперь лицо ее покрывала смертельная бледность. — Довольно. Какая глупость! Я все скажу, все. Только ответьте мне, бога ради, на один вопрос: что с Гитаевым? Он жив?

— Ваш вопрос, Ева Евгеньевна, я оставлю пока без ответа. Порядок у нас такой: до окончания следствия спрашивать будем мы. Вот разве что потом, когда закончим… Итак?

Ева Евгеньевна машинально провела рукой по лбу, судорожно вздохнула и начала свой рассказ. Из ее слов получалось, что все произошло совершенно случайно: она и понятия не имела, кто такие на самом деле Малявкин и Гитаев, когда они появились. Малявкина, как она уже говорила, Ева Евгеньевна знала с детских лет, знала и его отца, мать. Ничего странного не было в том, что она охотно предоставила пристанище двум боевым офицерам, защитникам Родины, прибывшим с фронта, один из которых был в их семье чуть ли не родным. И профессор не возражал. Но вот дальше началось гадкое, скверное. Да, да, она увлеклась Гитаевым, потеряла голову… Одним словом, следователь не может не оценить ее откровенности.

Кирилл Петрович прервал Варламову: как раз эта сторона дела его меньше всего интересует. Вот о преступных делах Гитаева с Малявкиным, о собственных преступлениях Евы Евгеньевны…

— Да, да, — подхватила Варламова. — Я виновата, глубоко виновата. Я — преступница.

— Ева Евгеньевна! — поморщился Скворецкий. — К чему декларативные заявления? Это же слова. Давайте конкретно, по существу.

— Хорошо, — сказала Варламова. — Буду говорить конкретно. Не прошло и месяца после появления Гитаева и Малявкина, как мне стало ясно, что они не те, за кого себя выдают. Они — дезертиры!

— Дезертиры? — удивился Скворецкий. — Лихо!

— Вы мне не верите? Но это правда. Да, да, они оба — дезертиры! — воскликнула Варламова.

Она глядела на майора с такой наивностью, взгляд ее был такой правдивый, что Кирилл Петрович только крякнул: ну и ну! Перебивать Еву Евгеньевну он, однако, не стал.

Ободренная его молчанием, Ева Евгеньевна продолжала. Дальше пошло и того хуже. Мало того, что, как она поняла, эти двое были дезертирами, они стали вести такие разговоры, такие разговоры… Пораженческие, одним словом. Она просто не знала, что делать. И ведь Гитаев… Короче говоря, она не знала, на что решиться, как быть. Тут грянул гром: примчался Борис Малявкин. Гитаев схвачен. Ранен? Убит? Он, Малявкин, спасся чудом. Ему надо бежать. Скрыться. И ей тоже. Так советовал Малявкин. Даже настаивал. Он был очень испуган.

Скрыться? Это, пожалуй, единственный выход. Иного она не видела. Когда явился муж и обрушил на ее голову новое ужасное известие — им заинтересовалось НКВД, — все было решено. Бежать. Куда угодно, но только бежать… Вот так все и получилось. Сгоряча. Необдуманно. Глупо. Потом, когда прошло несколько дней, она поняла, какой ошибочный шаг они с мужем совершили. Все собиралась явиться с повинной, да так и не хватило характера, не собралась, пока за ней не пришли. Сама виновата…

Ева Евгеньевна умолкла. Она сидела, уронив голову, смахивая набегавшие слезы.

— Значит, получается, исповедовались — и грехи долой? — сердито сказал Скворецкий.

Варламова молчала, беспомощно перебирая в пальцах край зеленого сукна, покрывавшего приставной столик, возле которого она сидела. Слезы из ее глаз закапали сильней…

— Бросьте, — не выдержал Кирилл Петрович. — «С повинной явиться»! Чушь. Чушь и чушь! Это из желания повиниться, что ли, вы заявляли мне в начале допроса, что не знаете за собой никакой вины? В испуге и беспамятстве разрабатывали схему связи со своим домом через глухонемого переплетчика? Обучали Икоркину правилам конспирации? Стыдно, Ева Евгеньевна, стыдно!