Борис Пьянков - Искатель, 2013 № 12

— Чур меня, Виктор! Вы шутите!

— Отнюдь. Кстати, не желаете ли посетить наших юных сограждан? Будущее, так сказать, нации? Тут буквально за углом расположена средняя школа. Кстати, носит ваше имя.

— Как это, носит мое имя?

— Так. Школа имени С. Н. Висельникова, первого Президента Портупеи. Между прочим, я ее в свое время оканчивал, — улыбнулся Виктор. — Тогда она, конечно, была просто средняя школа. Но теперь это особое образовательное учреждение, отмеченное ва…

— Идите вы к черту с такими идеями! Вы… — Сергей запнулся и внимательно вгляделся в своего помощника. — И что, много чего еще уже носит мое имя?

Виктор улыбался, но молчал, что было красноречивее любого ответа.

— Господин Президент, — наконец сказал он, — вы должны понимать, что, как и любой президент реального мира, себе вы не принадлежите. Как не принадлежит себе любой человек. Мы принадлежим своему обществу, хочется нам этого или нет. И даже если мы не желаем ему служить, оно найдет пути использовать нас в своих интересах.

— Хорошо, но какой у всего этого смысл?

— Смысл? А разве нужен смысл? Разве в жизни человека он обязательно должен быть? Смысл может быть вложен в жизнь лишь самим человеком, но поскольку жизнь уже предрешена за него обществом, откуда в ней смыслу взяться? Человеку дается предназначение. И, я считаю, это важнее смысла.

От вина и жары Сергея снова замутило. Слова Виктора проникали к нему, словно пули, пробивающие тяжелую фанеру, — с трудом, но при этом все равно разили наповал. Каждое слово заставляло его внутренне содрогаться и искать опоры в своем ускользающем мироощущении.

— Виктор, а Земля здесь круглая?

— Извините, не понял вопроса.

— Земля. Планета. Круглая или плоская?

— Она такая, какая нам удобна. Захотим, будет круглой. Хоть кубом будет.

У ступенек крыльца школы их уже поджидала мрачного вида матрона.

— А вот и наш дире-ектор, Флавия Помпеевна, — заискивающим голоском сообщил Виктор. — Главная шпаноукладчица микрорайона. Рекомендую.

Сергей вгляделся. Да, тут было что рекомендовать. В юности Флавия Помпеевна наверняка увлекалась тяжелой атлетикой или дзюдо. В ее взгляде отчетливо читалось желание схватить собеседника и победно вздернуть его над головой либо бросить эффектным приемом через бедро. Любой президент был бы рад видеть подобных директоров во главе всех своих школ. Да и не только школ.

Экономным, рубящим движением ладони Флавия Помпеевна указала на входную дверь и столь же экономно, то есть немногословно, отчеканила:

— Прошу!

Сергей вошел в школу. Была перемена. В холле скопилось множество учеников, однако в воздухе висела то ли торжественная, то ли зловещая тишина. Ученики передвигались неспешно и размеренно, будто свое в детстве они уже отбегали. Не было ни возни, ни смеха, ни визгов.

— Вы, случаем, не нашу школу оканчивали, господин Президент?

— Нет… — выдавил из себя осекшимся голосом Сергей.

Флавия Помпеевна вышагивала сбоку от Президента, не отрывая от него сурового взгляда, как бы обещавшего: «Ну, только попадись мне!»

Дверь в конце коридора, куда директриса отконвоировала Сер гея, распахнулась. Мимо них проскочил звонко икающий, зареванный мальчонка лет восьми. Из комнаты, откуда он выбежал, на Сергея смотрели, ухмыляясь, с полдюжины учителей. Или не ухмыляясь, а приветливо и верноподданнически улыбаясь?

Взгляд Сергея случайно упал на табличку на двери. На официально траурном прямоугольнике таблички золотом было выведено: «Мучительская».

— Нет, Виктор, я туда не пойду, — Сергей завертел головой и попятился, осознавая, что принадлежит не себе, а наций, и, значит, пора кончать с развлекательными экскурсиями и возвращаться к государственным делам. — Нет, нет и нет!

Со вчерашнего вечера ландшафт на конторке швейцара кардинально изменился. Она уже не была заставлена обветшалыми фолиантами старинных изданий и внушительными томами родителей русской литературной классики. Вместо них на столе высилось несколько стопок из хлюпких — в основном тонких, в мягких обложках — книжонок, в названиях которых Сергей узнал несколько современных изданий. Над одной из таких книжек, в напряжении навалившись на нее обеими руками, Словно придавливая поверженного врага, возвышалась громада швейцара.

— А… Сергей! Добрый вечер! — Швейцар был столь поглощен разворачивающимся перед ним на страницах романа действием, что заметил Президента лишь спустя пару минут после его появления. — Скажите, а правда, что в вашем мире новости тоже на компьютере делаются?

— С чего вы взяли?

— Да вот, тут один автор весьма толково разоблачает…

Швейцар закрыл книгу, чтобы Сергей мог прочитать на обложке фамилию автора и название: Тюленин, «Генерация Пи».

— Да ну! Бросьте вы эту ерунду, — Сергей махнул рукой, показывая, как следует расправляться с распространяющими дезинформацию изданиями. — У этого товарища что ни книжка, так «откровение» о тайном устройстве мира и истинном его предназначении.

— А что же читатели? Не понимают?

— А что читатели? Им позапутанней о них самих соври, они это и съедят с превеликим удовольствием, и причмокивая, и добавки попросят. Вообще-то это немало утомляет, когда в каждой книге у него новое откровение — а что делать со старым? — и новая система мироздания, а мы для него — оральные едоки его анальных продуктов. Пардон, но я лишь пользуюсь его собственной терминологией. В действительности же все гораздо проще, чем видится нам, и гораздо сложнее, чем представляется ему.

— Извините великодушно, но это как? Не совсем вас понимаю.

— Па-ра-докс! — выдохнул Сергей не без торжествующего самолюбования. — Но ведь я вас заинтриговал, а?

— Заинтриговали.

— Вот видите, заинтриговать-то несложно. А вот разъяснить… Тюленин дает оценку происходящему, пусть и оригинальную, но не дает ответов. Что, впрочем, не его одного беда, а системная. Внятно разъяснить свою идею авторам развлекательного жанра не дано.

— Так он автор развлекательного жанра?

— Конечно.

Швейцар закусил губу и задумался.

— Он не дурак, — наконец сказал он и, взвесив еще несколько только ему известных аргументов, добавил: — Он умный.

— Стоп. Стоп. Он не дурак или он умный? Это вещи разные.

— В самом деле? — Швейцар пометил что-то у себя в записной книжке. — Но, по-моему, главная мысль у него отнюдь не развлекательная.

— Да? Что за мысль?

— Он хочет сказать, что людям предлагается в качестве пищи для ума всевозможная чушь, и люди ее с удовольствием потребляют. Это тоже неправда?