Сын Альбиона - Майн Рид

ним встретимся снаружи. Может быть, он уже там. Пошли, Корнелия!

Обе леди спустились по лестнице и остановились у входа в отель «Лувр». Ждать им пришлось недолго. Служащий встретил их на ступеньках и сообщил о результате исполнения поручения.

Отчет его был прост. Он не привык рассуждать о том, за что ему платят. Зуавы отвели пленника в караульную перед садом Тюильри и держат его там. Так он предполагал.

Он записал номер дома и отдал записку леди, получив в обмен золотую монету. Сдачи у него не потребовали.

— Быстрей! — торопила Джули кузину. Девушки вышли на улицу и направились в сторону ничем не примечательного здания, на котором написано «Посольство США».

Как и повсюду, тут царило возбуждение, даже ужас. Девушкам пришлось пройти через толпу своих соотечественников.

Вежливость американцев по отношению к женщинам вошла в пословицу. Толпа расступилась, давая леди дорогу. Да и кто бы не уступил таким женщинам?

Их принял секретарь посольства. Он с сожалением сообщил, что посол занят.

Но гордая Джули Гирдвуд не приняла его отказ. Время очень важно. Может быть, дело идет о жизни и смерти! Она должна видеть представителя своей страны — и немедленно!

Нет силы большей, чем женская красота. Секретарь посольства покорился этой силе; нарушив полученный приказ, он отворил боковую дверь и пропустил посетительниц к послу.

Они рассказали обо всем. Человек, пронесший звездно-полосатый флаг под огнем не одной битвы, поднявший его на крутой Чапультепек, этот человек теперь в Париже, он пленник пьяных зуавов, его жизни грозит опасность!

С такой просьбой обратились к послу Америки.

Просьба не нуждалась в таких прелестных просительницах. Стремление защитить честь своей страны превыше мужского консерватизма.

Уступая этому стремлению, посол отправился исполнять свой долг.

Глава XXXVII

СМЕРТЬ ПОД БАРАБАНЫ

— Я приду к вам! Приду!

Гордость охватила сердце пленника, когда он услышал эти слова и понял, от кого они исходят. Они позволили ему спокойней выдержать оскорбления.

Слова продолжали звучать в его ушах, когда его ввели во двор, напоминающий двор тюрьмы.

В глубине двора находилось помещение, похожее на камеру. Дверь открыли.

Пленника втолкнули внутрь, как быка, не желающего заходить в загон. Один из стражников пнул его сзади, как только он ступил через порог.

У него не было возможности отомстить за грубость. Дверь с грохотом закрылась, снаружи задвинули перекладину.

Внутри камеры было темно, и мгновение Мейнард продолжал стоять на том месте, куда отлетел после толчка.

Сердце его было полно негодования, и он произнес громкое проклятие всем формам деспотизма.

Больше, чем когда-либо, он боялся за судьбу республики. Он понимал, что его окружают не ее солдаты.

Впервые он на себе испытал последствия единовластия и лучше теперь понимал ненависть Рузвельдта к священникам, принцам и королям!

— Ясно, что республике здесь конец! — произнес он после проклятий врагам.

— C’est vrai, monsieur, — послышался голос из глубины камеры. — C’est fini![111] Сегодня все кончается!

Мейнард вздрогнул. Он считал, что находится здесь один.

— Вы говорите по-французски? — продолжал голос. — Вы англичанин?

— На ваш первый вопрос — да, — ответил Мейнард. — На второй — нет. Я ирландец!

— Ирландец! За что же вас привели сюда? Прошу прощения, мсье. Я слишком вольно веду себя с товарищем по заключению.

Мейнард откровенно все рассказал.

— Ах, друг мой, — сказал француз, выслушав его, — вам нечего опасаться. Со мной — другое дело.

Послышался вздох.

— Что вы хотите сказать, мсье? — машинально спросил Мейнард. — Вы ведь не совершили преступление?

— Да, совершил! Величайшее преступление — я патриот! Я сохранил верность своей стране — и свободе! Меня зовут Л.

— Л.! — воскликнул Мейнард, узнав имя, хорошо известное среди поклонников свободы. — Возможно ли это? Меня зовут Мейнард.

— Бог мой! — воскликнул заключенный француз. — Я слышал о вас! Я знаю вас, сэр!

В темноте они обнялись и вместе произнесли драгоценные слова:

— Да здравствует республика!

А Л. добавил:

— Свобода и демократия!

Мейнард ничего не ответил. Помолчав немного, он спросил:

— Но что вы имели в виду, говоря об опасности? Неужели они дойдут до этого?

— Слышите эти звуки?

Они прислушались.

— Да. Там, снаружи, стреляют. И крики слышны. Вот это ружейные выстрелы. А это, подальше, пушечный выстрел. Можно подумать, что идет сражение.

— Так и есть! — серьезно ответил республиканец. — Сражение, которое кончится уничтожением нашей свободы. Вы слышите погребальный звон — и по мне тоже, я в этом не сомневаюсь.

Тронутый серьезным тоном пленника, Мейнард попросил у него объяснения, — но в это мгновение неожиданно отворилась дверь, впустив несколько человек. Это все были офицеры в мундирах различных частей, главным образом зуавов и африканских егерей.

— Вот он! — воскликнул один из них. Мейнард узнал голос Вирока.

— Выведите его! — приказал офицер с нашивками полковника на плечах. — Трибунал состоится немедленно!

Мейнард подумал, что речь идет о нем. Но он ошибался. Речь шла о более известном человеке и более опасном для возникающей империи. Это был Л.

На открытом дворе стоял большой барабан, вокруг расставили с полдюжины стульев. На барабане чернильница, ручка и бумага. Все это символы полевого суда.

Но они были нужны лишь для прикрытия. На бумаге ничего не записано. Ручку даже не обмакнули в чернила. Все присутствующие: председатель суда, члены, защитник — все полупьяны. Все требовали крови и были полны решимости пролить ее.

Но Мейнарду не пришлось быть зрителем этой пародии на суд. Дверь снова закрыли, и он