Ромэн Яров - Искатель. 1969. Выпуск №3

…В течение первых пяти минут пробега Вуарон говорил мало. Затем он совсем умолк. Шофер угадал: наша «Эсмеральда» была в ударе. После того как стрелка на спидометре поднялась до известной цифры и оставалась на ней на протяжении трех головокружительных километров, Вуарон нарушил свое молчание. Он выразил полное удовлетворение и предложил мне отпраздновать в отеле блестящий пробег.

— Там я держу для друзей одно винцо, о котором хотел бы узнать ваше мнение, — сказал он.

Когда мы вернулись в отель, Вуарон исчез на несколько минут, и а слышал, как они с хозяином возятся в подвале. Затем Вуарон пригласил меня в столовую. На тускло освещенном столе стояли пользующиеся известностью местные блюда, а среди них — бутылка огромных размеров с белой буквой «В» на красной этикетке и датой. Вуарон откупорил ее, и мы выпили «за здоровье моей машины». Бархатистый ароматный напиток красновато-топазового цвета, в меру сладковатый и сухой, играл и пенился в наших вместительных бокалах. Много вин я смаковал на своем веку, но ни разу еще не пробовал такого восхитительного напитка. Я спросил, что это за вино.

— Наше шампанское! — торжественно ответил Вуарон.

— А где его можно достать? — поинтересовался я.

— Только здесь. Видите ли, настоящие вина мы, виноградари, не пускаем в продажу. Мы лишь обмениваемся ими между собой.

В отеле шумно запирали двери, захлопывали ставни. Последние слуги, зевая, отправились на покой. Вуарон открыл окно, и лунный свет залил комнату. Можно было слышать, как город Салон-де-Прованс дышал в объятиях первого сна. Вдруг раздался какой-то гул: топот множества копыт, рев, мычание, гортанные крики и приглушенный короткий лай. Туча пыли поднялась над стеной дворика отеля, и густо запахло скотным двором.

— Гонят стадо, — пояснил Вуарон. — Вероятно, мое. Так и есть: я слышу голос Кристофа. Наши животные не любят автомобилей, поэтому мы перегоняем их ночью. Вы не знакомы с нашими краями? Я же здесь и родился. Во Франции нет красивее мест.

Он говорил с горячим чувством, с каким только французские буржуа умеют говорить о «родном уголке» и о «своей обожаемой родине».

— Если бы я не был занят всем этим, — Вуарон махнул рукой в сторону рекламных объявлений, — я бы жил безвыездно на моих фермах и, как индус, поклонялся бы своим коровам. Вы знакомы с нашим камаргским[2] скотом? Нет? Очень, очень жаль… Хотя, впрочем, поверхностное знакомство ничего вам не даст. У наших животных умственные способности куда выше, чем у других. Они пасутся, жуют жвачку и размышляют. Представьте, они грудью встречают мистраль! Ведь этого многие автомобили не в состоянии сделать! А когда этакое животное начинает думать — только держись! Я видел, к чему это приводит…

— Неужели они действительно такие умные? — лениво спросил я.

— Надеюсь, вы мне поверите, — продолжал Вуарон, — если я расскажу вам одну историю.

…В юности, когда я жил в отцовском доме, вое мои интересы, вся моя любовь были обращены к нашим животным. Мы живем здесь, вы видели, в домах, похожих на старые замки. Они окружены большими амбарами с белыми стенами и скотными дворами. Каждая такая усадьба — это замкнутый мирок, живущий своей особой жизнью. Любимейшее и, пожалуй, единственное развлечение наших мальчишек — игра с молодыми бычками, которые часто бывают не очень-то любезны. Вместе с пастухами мальчики выезжают пасти стадо. А через некоторое время они встречают уже взрослыми тех бычков, которые когда-то в шутку бодали их. Так я жил до тех пор, пока мне не пришлось уехать в колонии…

Я провел долгие годы на чужбине. Когда же после смерти родителей старший брат попросил меня вернуться, чтобы помогать ему в хозяйстве, я с радостью бросил службу и возвратился в наши милые края.

Да-с… То, о чем я хочу вам рассказать, случилось несколько лет назад. Среди наших бесчисленных телят был один бычок, поначалу еще не отличавшийся от других. С ним что-то случилось — не то он захромал, не то заболел, — и его вместе с матерью перевели на большой скотный двор при усадьбе. Разумеется, дети пастухов с первого же дня начали устраивать с ним какое-то подобие корриды, как это водится у нас.

Я часто наблюдал, как мальчишки играли с бычком. Спрячутся, бывало, за тракторами или телегами посреди двора, а он выгоняет их оттуда, как собака крыс. Но не просто выгонял, он изучал психологию ребятишек. Бывало, так и вопьется в них глазами. Да, он следил за выражением их лиц, чтобы угадать, куда они побегут. И сам пускался на хитрости: сделает вид, будто хочет броситься на одного мальчишку, но вдруг повернет вправо или влево — никогда нельзя было заранее сказать, куда именно, — и опрокинет совсем другого чертенка, который стоит в стороне. После этого он останавливался над упавшим, зная, что товарищи придут к нему на помощь. А когда все ребятишки сбегутся, размахивая курточками перед его глазами, он вдруг кинется на них и вмиг рассеет всю ватагу. Он умел лягаться вбок, как это делают коровы.

Кристоф, наш главный пастух, сказал мне, что этот бычок — потомок хорошо известной мне пегой коровы, которая в далекие дни детства здорово гонялась за мной. «Он брыкается совсем как его прабабка, — говорил Кристоф. — Смотрите, он выбрасывает задние ноги вбок, непременно влево. Вы заметили, что ребята не могут сбить его с толку, сколько ни размахивают перед ним куртками? Эти куртки только помогают ему находить самих мальчишек. Они воображают, что играют с ним. Нет, это он с ними играет. Он умеет думать, этот бычок». Я и сам пришел к такому выводу. Да, бычок был весьма разумен, само собой разумеется, в пределах, необходимых ему для его игр и забав. И кличка Апис[3] вполне ему соответствовала. Кроме того, он был большой юморист. Он обладал особым юмором — жестоким, но чрезвычайно выразительным.

Вуарон снова наполнил наши бокалы своим необыкновенным вином.

— В течение некоторого времени бычок оставался у нас в усадьбе, и ребята практиковались на нем в искусстве корриды. Разумеется, от подобных развлечений бычок стал немного грубоват, и Кристоф, наконец, отправил его на пастбище, чтобы он поучился хорошим манерам среди себе подобных. Ему было тогда месяцев восемь или девять… Немного спустя мы снова встретились с ним. Я ехал по дороге в Кро верхом на одной из наших маленьких полудиких лошадок. Вдруг сильный удар чуть не вышиб меня из седла. Это был наш бычок. Он притаился за придорожными деревьями, пока я проезжал, а затем сзади кинулся на нас. М-да, он перехитрил даже мою маленькую осторожную лошадку.

Я сразу узнал его, хлестнул плетью по морде и сказал: «За эту штуку, Апис, ты отправишься в Арль. Это было подло с твоей стороны». Но ему ничуть не было стыдно. Он отошел, как бы ухмыляясь. А мне, если бы он меня вышиб из седла, мне было бы не до смеха.