Лазарь Лагин - Остров Разочарования

- Ну вот, господин капитан-лейтенант, - шепотом доложил Кумахер, - радиостанция в порядке!

И он, продолжая правой рукой натужно крутить рукоятку, левой протянул Егорычеву гибкую стальную дужку с наушниками.

Заслышав жужжание генератора, проснулись «старшие англосаксы».

- Уже готово? - удивился Фламмери.

- Как будто, - сказал Егорычев. - Сейчас послушаем, что нового на свете,

- А передатчик? - спросил Фламмери. - Прежде всего нужна связаться с Филадельфией...

- Почему с Филадельфией? Мои родные проживают в Ливерпуле, - раздраженно возразил ему Цератод.

- А мои в Лондоне, - сказал Смит.

Снова Мообс хотел было, но не решился предъявить и свои претензии по этому вопросу.

- Вы знакомы с азбукой Морзе? - спросил капитан-лейтенант Егорычев у капитана Фламмери.

- Конечно, нет. Но ее должен знать Мообс.

- С чего вы это взяли, сэр? - отозвался Мообс. - Я совершенно штатский человек.

- А вы, господин майор? - обратился Егорычев к Цератоду. Цератод промолчал.

- Итак, никто из нас не знает английской азбуки Морзе, - подытожил Егорычев.

- Мы попросим господина Кумахера, - сказал Фламмери.

- Фельдфебель Кумахер владеет только немецкой азбукой Морзе. Не так ли?

- Так точно, господин капитан-лейтенант, - отвечал фельдфебель, сменяя руку. Его наклоненное лицо было красно от напряжения, жилы на уставшей руке вздулись и напоминали разветвленные линии рек на географических картах. Вертеть ручку генератора было основательным физическим трудом, от которого господин фельдфебель за время службы в войсках СС успел отвыкнуть. - Может быть, вы разрешите мне, господин капитан-лейтенант, впредь до решения вопроса прекратить вертеть эту проклятую ручку?

- Нет, зачем же! Сейчас мы постараемся узнать, что делается на свете. А о том, как, с кем и когда нам связаться по радио, я предлагаю потолковать потом, в отсутствие фельдфебеля Кумахера.

Никто не возразил. Егорычев не без волнения взялся за вариометр. Светящаяся стрелка медленно справа налево поползла по желто-красной светящейся шкале, и в полутемную пещеру окутанного тропическим мраком и ливнем островка, затерявшегося в безграничной водной пустыне, хлынули сквозь неказистые железные кругляшки наушников приглушенные шумы потрясающей воображение всемирной радио-толчеи. Еле ощутимый поворот вариометра, ничтожная доля деления на шкале, и уши приемника улавливали волны, которые всего лишь за сотые, а то и тысячные доли секунды родились из звуков, произнесенных, пропетых, сыгранных в тысячах километров от острова Разочарования. Какими ничтожными казались в сравнении с этими еле заметными делениями радио-шкалы самые экономные, самые уплотненные масштабы географических карт! Что значило условное, только на бумаге существующее сравнение - сто, двести, пятьсот километров в одном сантиметре - в сопоставлении с реальным пробегом по тысячекилометровым пространствам, совершаемым при помощи передвижения стрелки рации на крошечную долю шкалы!

Сопровождаемые треском электрических разрядов уходившей грозы, возникали и мгновенно исчезали навсегда голоса неизвестных людей, певших на испанском и португальском языках о любви к прекрасной синьоре, о ревности? свиданиях, серенадах и горьких разлуках, - голоса дикторов, что-то быстро читавших по-испански, португальски, арабски; снова пение; бурные каскады разухабистых джазов, нежные до приторности переливы салонных оркестров, какие-то непонятные диалоги между мужчиной и женщиной, между двумя женщинами. Бренчала гитара, аккомпанирующая сладчайшему тенору, неведомая колоратура заливалась на немыслимо высоких нотах. Совсем близко, словно играли тут же рядом со сгрудившимися у рации шестью человеками, прозвучала задумчивая и благородная «Ориенталия» Альбениса.

В последний раз Егорычев слушал ее в тридцать девятом году в Москве, во время каникул, в новеньком зале имени Чайковского. Он очень любил Альбениса, но сейчас было не до музыки. Егорычев продолжал медленно поворачивать черный пластмассовый штурвальчик вариометра.

И вдруг немецкая речь. Сытый баритон. Конец фразы: «...образом, исход этой бесспорно большой и бесспорно крайне рискованной операции еще очень далек от ясности».

- Германия! - горячо прошептал Кумахер и принялся с возросшей энергией крутить ручку генератора.

Остальные еще ближе придвинулись к лежавшим на рации наушникам, которые по необходимости с грехом пополам заменяли собой репродуктор.

- Ну что ж, - сказал Егорычев, - если остальные не возражают, давайте послушаем для начала Германию.

Но не успели все, кроме Кумахера, который, конечно, был не в счет, согласиться с предложением Егорычева, как оказалось, что это совсем не Германия. После коротенького перерыва в несколько секунд тот же сытый баритон продолжал:

- «Говорит Рио-де-Жанейро. Мы передавали военный обзор нашего постоянного военно-политического обозревателя господина доктора-инженера Гуго Шмальца о событиях в Нормандии. Сейчас слушайте наш немецкий мужской квартет в составе...»

Сначала до сознания даже не дошло значение слов «события в Нормандии». Егорычев, никем не остановленный, машинально продолжал свои поиски в эфире.

- События в Нормандии, - задумчиво проговорил он, встретился взглядом с Цератодом, и в ту же секунду оба они, озаренные одной и той же мыслью, воскликнули: «В Нормандии!» Цератод в сильном волнении схватил за плечо невозмутимого Фламмери, которому, очевидно, так же как и его веснушчатому молодому соотечественнику, это географическое название ничего не говорило.

- Вы понимаете, Фламмери: события в Нормандии! Это ведь на берегу Ламанша!..

- Уж не думаете ли вы, - усмехнулся Фламмери, - что это... Он не успел закончить своей фразы, как Цератод перебил его:

- Ну да. Почему это не может быть вторым фронтом?

- А почему это должен быть именно второй фронт? «События» - это слишком общее понятие. Под это понятие прекрасно подойдет... э-э-э... и восстание, и усмирение какой-нибудь партизанской банды, и из ряда вон выходящее наводнение...

- Партизанской банды! И вам не стыдно, капитан Фламмери, так называть героев антифашистской борьбы? - вспылил Егорычев. - Честное слово, если бы...

- Мистер Фламмери не привык затруднять себя выбором выражений,- примирительно промолвил Цератод, полагавший, что сейчас не время ссориться с Егорычевым. - Мистер Фламмери, я уверен, хотел сказать совсем другое, более достойное этих благородных и мужественных людей.

- Я только выражаю свое скромное мнение, - хладнокровно заметил Фламмери, не обращая внимания на предостерегающие жесты Цератода. - Я полагаю, что я и здесь, на острове, имею право пользоваться всей полнотой свобод, которые мне обеспечивает конституция Соединенных Штатов, в том числе и свободой мысли и слова... Я весьма сожалею, что мистер Егорычев, как типичный недемократ, не привык уважать чужие мнения, даже если они в корне противоречат его личным. Я сказал то, что я хотел сказать.