Милиция плачет - Александр Георгиевич Шишов

шаг за шагом я приближался к общежитию. Подойдя к нашей обители, я в последний раз глубоко затянулся морозным воздухом, внутренне содрогаясь от предчувствия запаха казенной жизни, притаившейся сразу же за входной дверью.

Первой мне обрадовалась тётя Люся — вечное бельмо за окошком вахты. Я невольно опешил, когда её верхняя бесформенная часть просочилась сквозь маленькое квадратное окошко. На её постной стареющей физиономии, никогда ничего не выражающей, кроме глубокой и стойкой обиды на студентов, до ушей расцвела гуинпленовская улыбка. Она была ей не к лицу, не умела тётя Люся улыбаться, не привыкла. Оскал прореженного ряда кривых жёлтых зубов подчеркивал откровенную, почти интимную радость от созерцания моей персоны. Робкая попытка вежливо кивнуть и проскользнуть была пресечена её громким радостным сообщением:

— А вас милиция ищет. До нового года приходили трое. И после нового года ещё один. Натворили что?

Пожав плечами и недоумённо перебросив свой багаж в другую руку, я поспешил наверх.

«Надеюсь, что я не первый из возвращенцев, — подумал я, — сейчас узнаю подробности милицейского визита».

В затылок неслись шепелявые причитания тёти Люси, безвредной и, по сути, бесполезной на вахте стражницы морального облика студентов и студенток.

Шагая быстро через ступеньки, на площадке между первым и вторым этажами я лоб в лоб столкнулся с двумя аспирантами. Один из них с нами играл в покер и был на фоне остальных собратьев по диссертационным мукам самым вменяемым и не таким обозлённым, как остальные. Другой — чистая сволочь, самый из них что ни есть подлый. Кляузничал на нас, закладывал, выступал больше всех. Прямо-таки вижу его в недалеком будущем — расселся в кресле декана, измывается над студентами, не «корысти ради», как написано у классиков, а «токмо» для удовольствия. А как он выслуживается перед начальством! Даже перед самым убогим из них в лице коменданта. Говорят, что у него уже написана диссертация и на носу предварительная защита, так что держитесь, господа студенты, новый феномен, неподвластный фантазиям маркиза де Сада, шагает по ступеням карьерного роста.

Загораживая мне проход и явно наслаждаясь ситуацией, с издёвкой, прикрытой вежливостью и, как им казалось, изыском слога, дополняя и поправляя друг друга, завели они неспешный разговор:

— Ваше отсутствие наделало много шума, — начал тот, что поприличней.

— Комендант рвёт и мечет. Ждёт вас с нетерпением, — ехидно подхватил второй.

— Не знаю, он нам сам заявление подписал по поводу отъезда, — втянулся я в разговор, который, намеривался игнорировать.

— А заявление где? — поинтересовался знакомый аспирант.

— У него, конечно же, где ещё?

— А копия с его подписью есть? — с чувством бюрократического превосходства спросил аспирант — будущий декан.

— Нет, а зачем?

— А затем, — не скрывая довольного злорадства, продолжил он, — что ваше заявление тю-тю. Нет его… Комендант так и сказал милиции, когда вас приходили забирать.

— Нас? За что?

— Дожились! За ними три милиционера приходили — майор, — он веско поднял указательный палец, — лейтенант и сержант, а они не знают, за что.

Дальше пошел монолог:

— Доигрались, допрыгались. Я всегда говорил, что эти наглые одесситы плохо кончат. Комендант сказал милиционерам, что вы самовольно уехали, и как только появитесь, то тут же вылетите из общежития.

— А они?

— Сказали, чтобы до выяснений обстоятельств дела… понял, на вас дело завели, — уже с ненавистью, брызгая слюной, прохрипел он и, смакуя, срываясь на истеричные нотки, продолжил: — Чтобы до выяснений обстоятельств дела вы находились в общежитии.

— В каком смысле? — не понял я и начал серьезно волноваться. — Находились под арестом или можно ходить на практику? И всё-таки, за что?

— А после нового года лейтенант приходил один и повестку оставил у коменданта. Так что с Новым годом вас. С новыми неприятностями. Комендант вас ждёт с нетерпением.

— Ну ладно, это мы ещё посмотрим, — вспомнив про образ сына полковника КГБ, спокойно и иронично проронил я. — А откуда ты всё знаешь?

— Я, между прочим… — он гордо отставил ногу, но она предательски соскользнула со ступеньки.

После нескольких секунд замешательства, затраченных на ловлю рукой перил и поисках баланса, он встал на ступеньку выше и формально сверху вниз провозгласил:

— Я, между прочим, председатель совета общежития, член бюро комитета комсомола, я знаю всё и обо всех, — и, выдержав, как ему казалось эффектную паузу, пафосным шёпотом добавил: —Между прочим, папа тебе здесь уже не поможет.

Теперь уже я, остолбенев от вихря колючих мыслей, бездонным водоворотом прокрутившихся в голове, сделал паузу и ответил избитой из детства шуткой, которая заставила аспиранта мимолётно призадуматься и освободить дорогу на второй этаж:

— «Между прочим» говорить неприлично, особенно аспирантам. «Прочим» — по-китайски ноги.

Перед дверью в нашу комнату я вспомнил, что от неожиданности и избытка отрицательной информации не взял на вахте ключ. На всякий случай толкнул дверь, она оказалась незапертой.

Меня встретил встревоженный Профессор:

— Слушай, тут повестку приносили.

— Я уже наслышался. А где она?

— У коменданта, он заходил, спросил как моя фамилия, а потом, когда приедут Шура и Манюня.

— Ничего себе, неделька начинается!

С одной стороны, полегчало, ищут не меня, значит милицейское дело не связано с нашими полковничьими шалостями. И ёжику пьяному понятно, что это не криминал, но кто их знает… Если на поганой ёлке за три рубля допускается придумать скупку краденного и статью, то мнимый сын полковника КГБ может проходить уже по иному ведомству с такими мудреными формулировками в обвинительном заключении, которые не приснятся и в страшном сне на голом матрасе с клопами.

— А что они натворили, Шура с Манюней, он не говорил?

— Нет, ушёл и просил, как приедут, чтобы срочно зашли.

— Странно, вы же вместе улетели из Харькова?

— Вместе, — подтвердил Профессор.

— И в аэропорту никаких эксцессов не было? Точно не было?

— Ничего. Зашли в самолет, сели и уснули. Неудобные, скажу я, кресла в Як-40, как в автобусе.

— Странно, — вслух задумался я, — мы с Шурой и Новый год встречали одной компанией, и потом виделись. И ничего не рассказал. Должны были вместе сегодня лететь, но его тётя-стоматолог не отпустила, сказала, пока пломбу не поставит, никуда он не поедет. Для него её слово — закон.

«Когда же они успели натворить? И главное — что?» — вот что меня смущало больше всего.

Шура всегда делился и правым, и неправым, а тут промолчал. Или что-то очень серьёзное, или какая-то шелуха, на которую он и сам внимания не обратил.

— Подождем до завтра. Шура с Манюней приедут, и мы все узнаем, — резюмировал я и достал привезенные продукты, разделяя их в очередности употребления на долгого и быстрого хранения.

Короткий