Сергей Мстиславский - Крыша мира

— Авантюра!

Я бросил его и вернулся к себе.

Широкая, в камыше пробитая, тропа: к водопою; лазурится сквозь зеленые жесткие просветы тихая гладь заводи. Хрустнул в стороне камыш. Осторожно раздвинув стебли, мы сошли с Гассаном в топь. Ноги вязнут по колено. Кругом по болоту, опять без шума, к тропе, саженях в десяти ниже. Затаились. Ждем. Вихорятся, обсыпаясь, метелки камышей. И вдруг — дрогнули, закачались. Трещат стебли, ломится зеленая стена. Он идет, не скрываясь, хозяином: от кого ему скрываться, здесь, на Бугае? Идет, лениво постукивая по сытым бокам пестрым упругим хвостом. Близко. Вздрогнул. Поднял голову, потянул ноздрями. Желтые круглые глаза потемнели, тяжелой складкой опала черная, в морщинах губа, обнажая огромные клыки. Припал на передние лапы. Я нажал на спуск. Брызнула в лицо илистая глина. Щелкнул затвором, сменил патрон. Нет… Гассан, как безумный, плясал вокруг распластанного поперек тропы тела. С выстрела! Чуда нет: ведь не дальше шести шагов. От тела шел еще пар, когда мы сдирали шкуру…

Мы поднялись поздно и долго засиделись за утренним чаем. Только к дневному намазу стали собирать инструменты, сменили в фотографической камере пленки. Решили проехать к южному кварталу. Там осело несколько семейств афганских цыган-люли: негрского, уверяют, корня. Одного из них я видел случайно на базаре: действительно, если это не негры, то, во всяком случае, — негроиды.

Пока седлали, из-за высокого тына донесся нарастающий гул. Явственно — приближалась толпа: хлест бьющих камень босых подошв, взлаивание дервишей и вскрики. Джигиты перестали седлать, прислушиваясь. Грузно качая неподпоясанный обвислый живот, выскочил, в затрапезном халате, домоправитель. Челядь спешно приперла ворота. Вскрики и гул подкатывались к самому дому.

— Смерть урусам, погубителям Бальджуана!

— Ого! Гассан, Салла!

Но Гассан, бегом, уже вынес наши винтовки.

По воротам частым тяжелым градом застучали камни. Домовая челядь растерянно металась по двору. Быстро осмотревшись, мы с Жоржем отбежали к особняком стоявшему — насупротив главного здания — крылу дворца. Один вход, одна лестница: отбиваться будет легко.

На верхней ступени, у двери, прижавшись боком к стене, — старый, морщинами изрезанный, безусый, безбородый монгол. Трясясь дряблою кожей, он вытащил из-за пояса кривой тусклый ятаган. Я ударил его дулом ружья под колено. Старик охнул и сел. Дверь была приперта туземным, затейливо резаным замком. Через тын пестрой бурливой волной уже перебрасывались кричащие люди. Медлить было нельзя. Я нажал коленом, — одна из створок треснула. В полутьме раскрывшейся затаенной комнаты мелькнуло обнаженное женское тело. У входа — слева — огромный низкий диван. Мы завалили им полуразломленную дверь и припали к вырезам прикрытых ставень.

Двор кишел людьми. Камни, ножи, палки — толпа случайная, с базара. Домоправитель беспомощно мотался в тесном кольце наступавших на него туземцев. Ему в упор что-то кричал рыжебородый.

Взять на мушку?

Чья-то рука тихо легла мне на плечо. Обернулся. Придерживая на груди наскоро наброшенный широкий халат, улыбаясь подведенными глазами, за мной стояла женщина. Да… ведь мы — на женской половине!

— Отойди от окна. Они не войдут сюда: евнух опять стоит на страже у входа. Иди же скорее, фаранги. Я смотрела на тебя каждый раз, когда ты садился в седло во дворе. Ты — красавец…

Она разжала руки. Под шелковой тканью — жадное, жаркое дрогнуло тело.

Их было несколько там, в глубине, таких же, как эта, полуобнаженных.

— Смерть урусам, оскорбителям веры!

Народ прибывал: на той стороне с треском распахивались ставни. Дом обыскивали. Куда девались Гассан и Салла?

В соседней комнате — медленно и зазывно пропели струны дутора.

— Брось мултук, палавон. Идем. Я говорю тебе — опасности нет. Пусть воют. Мне имя — Сулайя. Красивее меня нет женщины в долине Великой реки — от самой Крыши Мира.

Я отвел смуглую, жасмином пахнущую руку.

— Оставь!

— Сарбазы! — крикнул от прорези соседнего окна Жорж.

Ударом прорезался сквозь гул сигнал рожка. Толпа расхлестнулась. Во двор, шестеро в ряд, отбивая шаг, входила бекская рота; у правофланговых не было пушистых помпонов в дулах настороженных ружей. Рота шла с примкнутыми штыками.

— Очистить двор!

Шеренги разомкнулись, топоча. Снова прокричал, глуша напев дутора, военный рожок.

— На площадь, к мечети! Амиро-Сафид будет говорить! Слышите: великие барабаны!..

Над городом ударили плавным медным голосом колокола.

— Амиро-Сафид!.. Гей, выбирайся из дому! Урусы — во дворце Ахметуллы. Его бирючи кричат об этом по всем улицам. С амвона Алаи-Уруг объявит он решение бека об урусах… Скорей! Гони! Он уже в мечети!..

Двор быстро пустел. Солдаты, пересмеиваясь, занимали входы. Из-под навеса, по ту сторону, где мешки с ячменем, выскользнули Саллаэддин и Гассан. Они подошли к офицерам.

— Время! Идем, Жорж.

— Да стой же. Неужто я напрасно зажгла курильницы?

Дурманящий дым стлался над яркими — даже в полутьме — коврами. В соседней зале по-прежнему томились, плакали струны. В прорези арок полуобнаженные женские тени над алыми огнями разожженных углей…

— Ударь в бубен, Нарда, — ты мастерица плясать!.. Уходишь?.. Так будь же ты проклят — вор единственного часа!

Монгол у двери посторонился, осклабясь. Ятаган по-прежнему тускло блестел за поясом. Старик подергал обрубком языка, широко раскрыв нестарчески-крепкие челюсти.

— А-ара!

— Откуда ты, таксыр? — бросился к нам Гассан, едва мы выскользнули из-под навеса одинокой каменной лестницы.

Два офицера, бродившие, запинаясь высокими каблуками сапог, по неровному плитняку двора, перед разломившейся шеренгой взвода, — подтянули кушаки. Пошептались. Старший подошел, приложив к барашковой круглой шапке с эмирской звездой — проросшую шерстью распяленную ладонь.

— Благословение Аллаха на вас, высокий таксыр. Бек выслал нас на охрану, дабы народ не истребил вас за ваше богоотступничество.

В открытые ворота махнул рукою часовой:

— Бунчук Амиро-Сафида!

Офицеры вприпрыжку уже бежали к быстро ровнявшемуся фронту.

— На краул!

Медленно въехал, окруженный телохранителями, Ахметулла: на белом коне, в серебряном парчовом халате. Он легко сошел с седла; поводья перехватил Гассан. В рядах свиты был и наш джевачи.

— Вы, как в сказке, накрылись шапкою-невидимкой, — улыбаясь заговорил он, пока, следуя за ним, мы поднимались по ступеням во внутренние покои. — У рыжебородого чутье, но и он не открыл вас. Кому из моих людей (это ведь мой дворец — дворец моих женщин) дать награду за то, что вы были укрыты от ишачьего набега? В крупном стаде — опасен даже ишак!