Виктор Михайлов - Стражи Студеного моря

Печурка нагрелась докрасна. Сквозь щели неплотно закрытой дверцы светили раскаленные угли. Голова Глафиры пылала жаром, а тело бил озноб. Она плотнее завернулась в платок, оперлась о стену, прислонила затылок к холодному замку висящей на стене берданки.

— Хорошо тут в распадке, даже бреха собачьего не слыхать, — обронил Кондаков, поправляя занавеску. — То, что я, Глаша, скажу тебе, должно быть под строгим заветом. Ни по дружбе, ни под пыткой — никому ни слова. Клещами из тебя будут тащить — молчи. Нет у меня никого дороже тебя, но если кому-нибудь словом обмолвишься убью без сожаления. Помни.

Кондаков раскурил трубку и, дымя табаком, ходил взад и вперед между лавкой и окном.

— Этой осенью в Карском море, — говорил он, — будут проводиться большие учения Северного флота. Очень эти маневры интересуют наших хозяев. Дам я тебе, Глаша, денег, купишь шнеку с подвесным мотором. В порту Георгий каждый человек на виду. Если ты считаешь это дело рискованным, купим шнеку или бот в Мурманске. С утра в артели бери расчет, скажи: муж вернулся из заключения, в Койду перебираемся.

У Кондакова погасла трубка, он присел на корточки к печурке, лучиной достал уголек, положил в трубку и раскурил. Красный отблеск ложился на его лицо, подчеркивая надбровную складку, прямую линию рта.

Западный берег острова Гудим до северной оконечности крутой и скалистый. Но пограничники хорошо изучили свой край. В обрывистых, неприступных склонах был мелководный заливчик, как здесь говорят, лахта. Катер благополучно вошел в лахту, и они высадились на прибрежные камни. Начальник погранзаставы шел впереди, ему было знакомо так называемое кондаковское домовище и тропинки, исхоженные пограничным дозором. На западной стороне перешейка, соединяющего северную и южную части острова, овчарка начала проявлять признаки беспокойства. Шерсть на загривке Астры поднялась, злобно ворча, она снова взяла след и повела на восток.

Прошли первые дома поселка, свернули в распадок. Обогнули сараи. Открылось кондаковское домовище. Света в окне не было.

— Ты, поняла, Гланя? — спросил Кондаков, не отрывая взгляда от раскаленных углей.

— Война… — не то спросила, не то утвердительно сказала она.

— А хоть бы и война, нам-то что— через плечо бросил Кондаков.

— Нам-то с тобой что? Мы уйдем в Нурвоген! Вот у Вали Плицыной ребенок должен народиться — ей не все равно. Механик Тимка на инженера хотел учиться… Капитан «Акулы» мечтает в самом большом театре басом петь… Тоне Худяковой не все равно — у нее мужа в ту войну убили, не для новой у нее Сережка растет… Ты еще не был в нашем поселке, сходи посмотри. Домов за это время в десять раз стало больше. В окнах свет и везде разный, но в каждом доме одно — с моря ждут или в море провожают, им тоже не все равно. На карте наш порт малая точка, а по всей стране сколько людей — миллионы, и никому, слышишь, никому не безразлично, будет война или нет. Очерствел ты сердцем на чужбине, да и кроны эти самые по ногам тебя спутали… Пошел бы ты, Саня, и повинился хотя бы Тоне Худяковой, она председатель. Повинную голову и меч не сечет.

— Пойди повинись — лет десять дадут, — усмехнулся Кондаков.

— Ждала я тебя, Саня, долго, подожду еще…

— Годы, Глаша, уходят. Пятый десяток пошел, а я словно и не жил.

— Лучше короткую жизнь прожить человеком, чем долгую подлецом.

Кондаков подошел к ней вплотную, поставил на лавку колено, схватил Глафиру за руки, больно сжал.

— Понимаешь, что говоришь?!

— Понимаю. Ты кому, Кондаков, в покрученники нанялся?!

— Глафира, — глухо сказал он, — знаю, ты на язык горазна! Былички свои побереги для вечерок! Я тебя в последний раз спрашиваю: уйдешь со мной?

— Нет, не уйду. И тебе не будет попутного ветра…

Послышался злобный собачий лай. Кондаков бросился к двери, прислушался.

— Почудилось…

Глафира подошла к столу и вывернула фитиль. Искрясь и шипя, он быстро разгорелся. Свет спугнул тени по углам.

Только теперь Кондаков увидел в ее руках берданку. Давясь от смеха, он присел у порога и с трудом выговорил:

— Насмешила, Гланя… Чего это ты берданку сняла?

— Я тебя, Саня, долго ждала. Не один родник слез в подушку выплакала. Чем мечте моей по тюрьмам мыкаться, лучше я ее своими руками… — женщина подняла ружье.

Вера в любовь Глафиры была так сильна, что, весь сотрясаясь от смеха, Кондаков сказал:

— Да оно, Глаша, и не выстрелит… Затвор ржа поела, ложе червь проточил.

Сухо щелкнул на взводе курок.

Капитан Клебанов знал, что Свэнсон вооружен пистолетом. Не желая рисковать никем из своих людей, он сам подошел к двери дома и прислушался. Внезапно в окне вспыхнул свет, и до слуха Клебанова донесся мужской смех, раскатистый и непринужденный. Капитан осторожно потянул ручку, но дверь, запертая изнутри, не поддавалась. Решив рывком сорвать дверь, он ухватился за ручку обеими руками. В это мгновение раздался оглушительный грохот выстрела, стон и шум падающего тела. Свет в окне погас. Еще более непонятной была наступившая вслед за выстрелом тишина. Что было сил Клебанов дергал дверь, но безрезультатно.

— Разрешите, товарищ капитан? — тихо сказал мичман и, навалившись плечом, резко рванул дверь на себя.

Дверь распахнулась.

Включив электрический фонарь, оба они, капитан и мичман, перешагнули порог и чуть не наткнулись на Свэнсона. Он сидел на полу, обхватив руками колени.

Хотелось оглянуться, чтобы посмотреть, на что устремлен его пристальный взгляд, но к Свэнсону нельзя было повернуться спиной, он стрелял быстро и без промаху.

С полным безразличием к своей судьбе Свэнсон позволил себя обезоружить и связать по рукам.

Когда, намотав конец веревки на кисть руки, Нагорный вывел Свэнсона из дома, капитан направил луч света в глубину комнаты.

На полу головой к печке, закрыв лицо окровавленными руками, лежала женщина. Рядом с ней валялось расщепленное ложе берданки с частью затвора. Ствол ружья, вздувшийся и разорванный у основания, силой взрыва отбросило в дальний угол комнаты.

Женщина была без сознания. Запекшиеся губы ее шевелились, но что хотела сказать Глафира, Клебанов так и не понял.

Запросив «добро» на выход, покинул порт Георгий «Пингвин» — маленький катер начальника MPC. На палубе катера стояли мичман Ясачный и комендор Нагорный, они возвращались на свой корабль.

Катер шел узкой салмой между островами Гудим и Красный. Крепкий северный ветер, перехватывая дыхание, гнал над морем колючий снег. Судно шло против ветра, зарываясь в волны.

Стоя рядом с мичманом, Андрей чувствовал плечом его плечо.