Иосиф Ликстанов - Зелен камень

— Инженера-то, инженера как звать? — наседал на гостя Георгий Модестович, тесня его к балконной двери. — Как звать, спрашиваю?

— Но позвольте, позвольте! — повторял ошарашенный гость. — Я ведь вовсе не собирался выяснять личность этого инженера из Новокаменска. Меня интересовало и интересует — камень это или не камень, стоит он своих денег или ювелир оказался жуликом.

— У кого куплен, куплен-то у кого? — крикнул Георгий Модестович, задохнулся и взялся за сердце.

— Но я же повторяю, я снова повторяю: купил я его у инженера из Новокаменска по предложению ювелира Крапульского. Я бы не стал вас беспокоить, но меня все уверяют, и Нина Андреевна тоже, что такой альмарин за такие деньги купить нельзя, а во-вторых, этот Крапульский вчера уехал со всем скарбом, и квартирная хозяйка не знает — куда. Вы поймите мое беспокойство!

Я был вполне уверен, что я снова жертва, вроде Гумбольдта, которому всучили стеклянные печатки вместо хрустальных.

— Дай еще посмотрю. — Старик взял камень, поданный гостем, посмотрел, взвесил на ладони и возвратил.

— Итак? — спросил гость.

— Камню этому цены нет, — глухо сказал Георгий Модестович. — Втрое, а то и впятеро стоит. — Он встал и быстро поклонился гостю: — Прошу вас больше с такими делами ко мне не ходить! Понятно вам? Покорно прошу!

— Мерси! — поблагодарил обрадованный гость, направляясь к двери. — Весьма признателен за консультацию. Вы меня вновь на свет родили…

Спускаясь по лестнице, он произнес, обращаясь к жене Георгия Модестовича:

— Уморительный случай!..

Но в это время дверь вверху шумно и широко открылась, Георгий Модестович выбежал на площадку и завопил:

— Аферисты! Подпольно камень скупают! Вон отсель, Гумбольдт!

Испуганный гость вылетел на улицу. Примерно через час Георгий Модестович спустился вниз и приказал жене:

— Ты вот что. В чемоданчик малый, знаешь, хлеба белого положи, бутерброды… Я на день-два съезжу, а куда — это все равно, никому дела нет. — Он подумал и уже крикливо добавил: — Валентина Абасина придет, так скажи ей, что я на совещании в «Ювелирторге» и до ночи дома не буду. Видеть ее не желаю! Порадовали меня с женишком! Спасибо им!

Разбитый, сгорбленный, он медленно поднялся к себе и до вечера не подавал признаков жизни.

3

В то время, когда Ниночка Колыванова и Павел были уже студентами Горного института, а Валентина кончала среднюю школу, девушки дружили. Было в их отношениях много такого, что, собственно, и является дружбой: споры о хороших книгах, прочитанных ими, целые дни, проведенные в музеях, в картинной галерее, общественная работа, которую девушки обязательно выполняли вместе, как признанные «неразлучники», увлечение спортом. И было в их дружбе и много наивного, ребяческого: подруги беседовали даже о пустяках шепотом, при посторонних говорили загадками, увлекались одними и теми же поэтами и артистами. Старшей в этой паре, конечно, была разбитная и горячая Ниночка; тихая, застенчивая Валя подчинялась ей беспрекословно. Дружба незаметно погасла, замерла: Ниночка кончила Горный институт и поступила в проектную организацию, каких множество в Горнозаводске, а Валентина была студенткой. У каждой образовался свой мирок, свои интересы, к тому же Валентина, молчаливая в своем чувстве к Павлу, однажды не ответила тем же на признания Ниночки по поводу ее «негодного Федьки». Подруга обиделась, но стоило лишь Валентине обратиться к Ниночке в беде — и дружба вспыхнула с новой силой.

Часов в двенадцать, когда Валентина позвонила Ниночке на работу и рассказала, что ей не удалось найти Павла, что его не видели ни в Горном институте, ни в Геологическом музее, словом — нигде, Ниночка переняла тревогу Валентины.

— Откуда ты говоришь? Из пассажа?.. Садись на трамвай и приезжай ко мне! — скомандовала она. — Дела складываются так, что через полчаса я освобожусь. Жди меня и не тоскуй. Как легко ты расстраиваешься! Поставь чай, возьми конфеты в ящичке моего ночного столика. Ох ты, плакса ты моя!

Домой Ниночка вернулась через полтора часа, когда Валентина уже оцепенела в тоскливом ожидании и места себе не находила в большой, по-летнему запущенной квартире Колывановых.

— Прости, я опоздала, но зато я свободна, как ветер. Дела сданы. Дождусь возвращения папочки из Москвы, обниму его, обниму маму, братишку, сестренку, и прощай Горнозаводск, здравствуй Северный Урал! Федька приедет за мной, мы зарегистрируемся, выпьем с моими родителями по бокалу шампанского, и я вступлю в великую армию строителей уральского севера.

Переодевшись в домашний серенький халатик, она села рядом с Валентиной, обняла ее и сердечно сказала:

— Что ж это я болтаю о своих делах! Что у тебя?

— Павла сняли с работы и… он исчез, — шепнула Валентина.

— Быть не может! — поразилась Ниночка. — Ты шутишь! В чем его обвиняют?

— Долго рассказывать…

— Говори же, я слушаю!

Валентина начала свой рассказ, сама ужасаясь тому, что услышала: об авариях, о пожаре на шахте, об отце Павла. Она боялась взглянуть в глаза Ниночке, чтобы не увидеть в них отражение своей тоски.

— Какая чепуха! — возмутилась Ниночка. — Дикая нелепость!

— Ты понимаешь, чем грозит Павлу эта чепуха и нелепость?

— Прекрасно понимаю, что это ему ничем не грозит! И ты пойми, что все эти обвинения — именно чепуха! В чем обвиняют Павла? В страшных преступлениях. Мог их совершить Павел? Ни в коем случае! Ведь ты знаешь Павла, ты знаешь его честность. Чего же ты боишься?

— Где он?

— Ты думаешь, что он скрылся и, следовательно, виновен?

— Нет, нет!..

— Ты права! Ему незачем бежать, скрываться. Меня больше интересует история с телеграммой. — Она достала из своей сумочки телеграмму, уже побывавшую однажды в руках Валентины, и объяснила: — Павел был так болен и так расстроен, когда мы виделись в последний раз, что забыл у меня эту гадость, а я так ждала Федьку с поезда, что тоже совсем забыла о телеграмме… Но скажи, кто и зачем мог его вызвать в Горнозаводск под таким предлогом?

— Почем я знаю… Дядя вот думает, что в этом виновата какая-нибудь знакомая.

— Правильно! То же самое подумала и я, как только увидела телеграмму. Не возмущайся и не сверкай глазами! Подумай, кто из наших общих знакомых мог решиться на такую гадость? Будем рассуждать по-женски, Валя, мы имеем на это право. К кому ты ревновала Павла в последнее время?

— Ни к кому! — возмущенно возразила Валентина.

— А Таня Проскурникова? — тихонько напомнила Ниночка.