Первый Выбор - Канира

Стала волонтёром. Работала с детьми, рассказывала им сказки, играла с ними. И впервые за многие годы чувствовала себя нужной.

— Тогда что же пошло не так?

Слёзы — настоящие слёзы, не адская жидкость — потекли из её глаз.

— Была одна девочка… Эмма. Восемь лет, рак мозга. Она так напоминала мне ту малышку, которая подарила мне рисунок ангела. Такая же храбрая, такая же светлая. — Голос Адель задрожал. — Врачи сказали, что у неё осталось несколько недель. Но я верила… я так верила, что если буду молиться достаточно усердно, если буду делать достаточно добрых дел, то ты… то Бог спасёт её.

Я начинал понимать, куда ведёт эта история, и естество моё сжалось от предчувствия.

— Я проводила с ней каждый день, — продолжала Адель. — Читала ей, пела колыбельные, держала за руку, когда ей было больно. А по ночам молилась как никогда раньше. Умоляла Бога забрать мою жизнь вместо её. Обещала служить Ему всю оставшуюся жизнь, если только Эмма выживет.

— И что произошло?

— Она умерла, — просто сказала Адель. — Умерла у меня на руках, в три утра, когда в палате никого не было. Последними словами были: "Адель, а почему ангелы не приходят за мной?" И я… я не знала, что ответить.

Боль в её голосе была физически ощутимой. Даже здесь, в сердце Ада, она сохраняла способность страдать не за себя, а за других.

— После её смерти что-то во мне сломалось, — призналась она. — Я начала сомневаться во всём. Если Бог любит нас, почему позволяет невинным детям умирать в муках? Если добрые дела имеют смысл, почему самые лучшие люди страдают больше всех?

— И ты потеряла веру, — сказал я тихо.

— Хуже. Я возненавидела Бога. — В её глазах появился дикий блеск. — Я встала посреди больничной часовни и прокляла Его. Кричала, что Он жестокий тиран, который играет человеческими жизнями ради собственного развлечения. Говорила, что лучше быть в Аду с честными грешниками, чем в Раю с лицемерным божеством.

Адская земля вокруг её лица задрожала, откликаясь на интенсивность её эмоций.

— И тогда… тогда появился он, — прошептала она.

— Кто?

— Человек в красном костюме. Очень красивый, очень обаятельный. Сказал, что его зовут Луис, и что он понимает мою боль. Что он тоже когда-то служил несправедливому господину и знает, каково это — разочароваться в том, во что верил всю жизнь.

Я сосредоточился, позволяя сознанию войти в состояние Всезнание. События, прошлое, действия. Вот девочка умирает. Вот Адель кричит. И вот он. Азазель. Конечно же, это был он. Мой падший брат всегда появлялся именно в такие моменты — когда души балансировали на краю между верой и отчаянием.

— Он предложил тебе сделку, — сказал я, и это не был вопрос.

— Не сразу. Сначала просто разговаривал со мной. Был таким понимающим, таким сочувствующим. Говорил правильные слова в правильные моменты. И постепенно убедил меня, что я имею право на месть.

— Месть? За что?

— За Эмму. За всех тех детей, которые умирают, не получив помощи от равнодушного Бога. Луис сказал, что есть способ наказать Творца за Его безразличие — нужно просто показать Ему, что люди способны быть лучше своего создателя.

Я закрыл глаза, представляя, как искусно мой брат плёл свои сети. Обращение к благородным побуждениям, превращение любви к людям в ненависть к Богу, использование горя как топлива для гнева.

— И какую цену он назвал за эту возможность?

— Мою душу, — ответила Адель без колебаний. — Но это показалось мне справедливой платой. Если моя погибель поможет хотя бы одному ребёнку избежать мучений, которые выпали на долю Эммы, то я была готова заплатить её.

— О, Адель… — вздохнул я, понимая всю трагичность ситуации. — Ты понимаешь теперь, что он тебя обманул? Что твоя смерть не спасла ни одного ребёнка? Что ты просто стала ещё одной жертвой его манипуляций?

Новые слёзы потекли по её щекам.

— Да, — прошептала она. — Да, я поняла это слишком поздно. Когда оказалась здесь и увидела, что представляет собой его "справедливость". Здесь нет благородной мести, нет справедливого наказания. Здесь только боль ради боли.

— Но почему ты согласилась на сделку? — настаивал я. — После нашего разговора, после того как ты почувствовала свет… Неужели ты не помнила о нём?

— Помнила, — ответила она. — Но Луис сказал, что тот свет был иллюзией. Что ты был послан, чтобы успокоить меня, дать мне ложную надежду, а потом наблюдать, как я снова сломаюсь. Он сказал, что это типично для Бога — дразнить людей призраком счастья, а потом отнимать его.

Мастерский ход. Азазель использовал мою помощь против меня самого, превратив акт милосердия в доказательство жестокости. И Адель, в состоянии горя и отчаяния, поверила ему.

— Он солгал тебе, — сказал я твёрдо. — Тот свет был настоящим. Твоё желание помочь детям было искренним. А то, что случилось с Эммой… — я помедлил, подбирая слова. — Смерть — это часть жизни, Адель. Даже самая искренняя молитва не может отменить естественный порядок вещей. Но это не означает, что Бог не слышит нас или не любит нас.

— Тогда где же Он был, когда Эмма умирала? — спросила она с горечью. — Где был, когда я молила Его о помощи?

— Он был там же, где и ты, — ответил я мягко. — В её последние минуты Эмма не была одна. Она была в объятиях человека, который любил её всем сердцем. Разве это не ответ на молитву? Не твою молитву о её спасении, а её молитву о том, чтобы не умереть в одиночестве?

Адель смотрела на меня широко открытыми глазами, и я видел, как в её сознании борются понимание и отчаяние.

— Бог не всегда даёт нам то, о чём мы просим, — продолжал я. — Но Он всегда даёт нам то, что нам нужно. Иногда это исцеление, иногда — сила вынести боль. А иногда — просто любящие руки в последние мгновения жизни.

— Но тогда получается, что я предала её память, — прошептала Адель. — Вместо того чтобы продолжить помогать другим детям в её честь, я выбрала месть и самоуничтожение.

— Да, — сказал я честно. — Но это не конец твоей истории, Адель. Даже здесь, даже в Аду, у тебя есть выбор. Ты можешь продолжать винить себя и страдать, или… — я наклонился ближе к её лицу, — ты можешь раскаяться. По-настоящему раскаяться, не из