Сергей Карпущенко - Операция «Святой Иероним»

План, предложенный Кошмариком-Моргом, был прост и даже примитивен, как кувалда, но в нем для Володи на самом деле сейчас виделась надежда. «Ну что ж, пусть изобьют они меня потом, пусть даже пытать станут! Что я могу поделать? Налетели хулиганы, отобрали то, что я хотел отдать моим хозяевам, они все это видели, да и дело с концом — отвяжутся! Зато я стану обладателем «Иеронима», найду покупателя и сплавлю картину за границу за полмиллиона зеленых, не меньше! И тогда уже мне море по колено...»

— Да, план твой вполне годится, — твердо сказал Володя. — Давай заново прокрутим все по порядку.

ГЛАВА 14

О ЧЕМ НЕ ЗНАЛ БЕЛОРУС, КОГДА ТОРГОВАЛСЯ С ВОЛОДЕЙ

Как ни уговаривал «отец» и вождь облагодетельствованных промокашек Володю остаться в его коммуне хотя бы на ночь, мальчик поспешил домой, чтобы до прихода отца навести порядок в разоренной бандитами квартире. На самом деле, не встретив дома отца, Володя благодарил судьбу за то, что она подарила ему возможность ликвидировать следы разгрома.

Когда отец пришел, Володя сидел в своей комнате за письменным столом, усердно делая вид, что учит уроки.

— Ну и как ночные съемки? — очень серьезно спросил отец. — Не устал?

— Да что ты! — с кислой улыбкой отвечал Володя. — Все было очень интересно, ты представить не можешь.

— Ну, ну, — как-то странно отреагировал отец. — А вчера вечером звонила мать и очень хотела поговорить с тобой о чем-то серьезном. Она будет звонить сегодня.

У Володи забилось сердце. Ведь с матерью ему нужно было бы договориться о встрече еще сегодня днем. Возможно, завтра уже будет поздно. И Володя с нетерпением стал ждать звонка. И мама позвонила.

— Я буду у тебя в институте завтра в одиннадцать часов утра, — не слушая, что скажет мать, сразу заявил Володя. — Очень важный разговор. Ты будешь ждать меня? Вот и прекрасно, — и повесил трубку.

Спать он лег очень рано, но заснуть быстро Володе не удалось. То и дело из омута памяти всплывали лица бандитов, их угрозы, вспоминался привязанный к креслу человек с рубцами на теле и опущенной на грудь головой. Вдруг внезапно из-за поворота памяти выруливал на своем рычащем «коньке» Кошмарик и, сверкая кнопками на кожанке, кричал: «А ну, калики-моргалики, пити-мити! Гоните скорее бабки, а то всех вас облагодетельствую, кенты еловые!» И Володя думал сквозь слезы: «Ну зачем я ввязался в эту историю! Ходил бы себе в школу, встречался бы по вечерам с Иринкой, бегал бы с ней в кино и там, в темном зале, сидел бы, держа ее руку в своей руке. А теперь уже никогда, никогда я не позволю себе взять ее руку! Просто не смогу!» Но тут же в его душе из какого-то крошечного семечка вырастал безобразный злой урод, кричавший Володе: «Да и черт с ней, с этой монашкой! Скоро ты будешь так богат, что перед тобой будут ходить на цырлах все девочки города, страны! Ты станешь властелином Вселенной!» И все Володины тревоги утихали, и хотелось лишь одного — поскорее завладеть «Святым Иеронимом».

***

В школу Володя, понятно, не пошел. Ровно в одиннадцать он вышел на набережную Невы, серую, не льдистую, приблизился к красивому особняку, где помещался Институт археологии, и с трудом потянул на себя тяжелые дубовые двери. Раньше Володя мечтал стать археологом, чтобы ездить в экспедиции, на раскопки древних городов, а поэтому завидовал своей маме. Но теперь, проходя по коридорам института, где не раз бывал, он смотрел на выставленные здесь амфоры, обломки древних капителей, каменных саркофагов и удивлялся: «Да как же мне могла раньше нравиться вся эта дрянь? Для чего выставили здесь все эти ненужные, некрасивые, склеенные из кусков вещи? По-моему, люди, работающие здесь, просто спятили, если им нравится ковыряться во всем этом старом, уродливом барахле. Ну что от него проку?»

Он уверенно разыскал комнату, в которой обычно сидела мама, отворил дверь и сразу же увидел ее, удивительно помолодевшую, с короткой стрижкой, очень идущей ей, в новом, неизвестном Володе платье и благоухающую дивными духами, в которых Володя тут же узнал запах, уловленный им прошлой ночью в квартире Белоруса. В комнате, за столом, находился еще один археолог грузный бородатый мужчина в очках, сразу же поднявшийся, едва вошел Володя, и поспешно удалившийся из комнаты, пробормотав что-то невразумительное, и мальчик понял, что у мамы с этим типом была договоренность.

Едва бородач вышел, мама жарко прижала Володю к груди, несколько раз поцеловала в лицо, взъерошила ему волосы и жадно посмотрела в его глаза, словно не могла поверить в то, что снова обнимает своего сына. Ее глаза искрились слезами, и Володя едва не разревелся, потому что ему захотелось никогда больше не расставаться с мамой, так любившей его. Но оставаться с мамой без отца он не мог — он ведь и пришел сюда только затем, чтобы соединить их вместе снова, — а поэтому, чтобы не заплакать и не испортить все дело, освободился из объятий матери и, не спрашивая разрешения, развязно плюхнулся на стул рядом со столом, на котором лежали какие-то черепки.

— Ну и что важного ты хотела сообщить мне? — почти что нагло спросил Володя. — Может, ты хочешь предложить мне получить высшее образование где-нибудь в Оксфорде или в Болонье?

Володя видел, что красивые брови мамы медленно поднялись вверх, а глаза округлились, и ему было забавно видеть это. Он почувствовал, что попал в самую точку.

— Что, я прав? — насмешливо посмотрел он на мать. — А ты можешь поверить в то, что я совсем недавно, ну, после того, как ты ушла, внезапно обрел способности телепатировать и теперь могу читать мысли тех, кто со мной говорит. Меня осматривали специалисты, и все они признали, что такое бывает с теми, кто испытал сильное нервное потрясение. А ведь я его испытал, и мой папа тоже его испытал, только он не стал телепатом, а я стал...

Володя внимательно смотрел на мать и видел, как мучается она, и сейчас ему доставляло особое удовольствие продлить эти мучения.

— Вот я закрываю глаза, — и Володя на самом деле прикрыл глаза ладонью, а другую руку вытянул вперед, — и вхожу в одну комнату. Что это посреди ее? Да, да, это мольберт, закрытый легким покрывалом. Как я хочу отбросить это покрывало, чтобы взглянуть на картину, укрепленную на мольберте. Да, вот оно отброшено в сторону, и я вижу на полотне портрет молодой женщины, полунагой женщины. О, это очень красивая женщина! А еще рядом с диваном я вижу красивые туфли, турецкие туфли, расшитые шелком. Чьи же это туфли? О, я знаю...

— Да пе-рес-тань же! Перестань!! — услышал вдруг Володя приглушенный, но такой дикий, чужой, не мамин голос.