Григорий Темкин - Искатель. 1986. Выпуск №1

— Теперь радио, — сказал Антонелли.

Вилли почувствовал, что все наблюдают за его попытками настроить хоть на какую-нибудь станцию.

— Что за черт, — процедил он наконец, — ни телевизор не работает, ни радио.

Вилли вернулся в кресло, лег и закрыл глаза.

Антонелли нагнулся над ним, тяжело дыша.

— Слушай же, — сказал он — Представь, четыре недели назад, в субботу, около полудня, мамы и ребятишки смотрят по телевизору своих магов да клоунов, в салонах красоты женщинам по телевизору показывают моды, а в парикмахерской и в лавках мужская половина следит за бейсболом и состязаниями по ловле лосося. Весь цивилизованный мир сидит у телевизора. Нигде ни звука, ни шороха, только на черно-белых экранах И тут…

Антонелли остановился, чтобы приподнять краешек полотенца.

— Пятна на солнце, — выговорил он.

Вилли весь сжался.

— Самые большие за всю историю человечества, — сказал Антонелли — Весь мир захлебнулся в электрической буре. С экранов все стерло начисто. И конец.

Он был в растерянности, будто в забытьи, словно описывал арктический ландшафт. Он намыливал щеки Вилли, не глядя. Вилли оглядывался по сторонам, смотрел, как падает и падает снег, смотрел на гудящий экран и вечную нескончаемую зиму. Ему казалось, он слышит, как у людей, стоящих рядом, трепещут сердца.

Антонелли продолжал свою надгробную речь:

— Только к вечеру до нас дошло, в чем дело. Через два часа после солнечной бури все телемастера в Соединенных Штатах были подняты на ноги. Каждый думал, что телевизор барахлит только у него. А когда радио тоже заглохло, на улицы высыпали мальчишки — разносчики газет, как в старые времена, и только тогда мы ужаснулись, когда узнали, что солнечные пятна эти, может, надолго, чего доброго, и нас переживут.

Посетители заволновались.

Рука Антонелли с бритвой задрожала. Ему пришлось переждать.

— Вся эта зияющая пустота, эти падающие хлопья. О-ох! От них мороз по коже! Это все равно, что твой хороший приятель, который развлекает тебя в гостиной. И вдруг умолкает, и лежит перед тобой холодный и бледный, он мертв, и ты чувствуешь, что холодеешь вместе с ним.

В тот вечер все бросились в кино. Фильмы были так себе, зато до полуночи, как на празднике у общинников. Кафе шипели от газировки, в тот вечер, когда нагрянула Беда, мы выдули двести стаканов ванильной и триста шоколадной. Но нельзя же каждый вечер ходить в кино и глотать газировку. Тогда что же? Собрать радио, поиграть в нарды или перекинуться в картишки?

— Можно еще пулю в лоб, — заметил Вилли.

— Конечно, но людям нужно было выбраться из своих сумрачных домов, ставших обиталищами привидений. Во всех гостиных воцарилась кладбищенская тишина. Ох уж мне эта тишина…

— Кстати, о тишине… — Вилли немного привстал в кресле.

Но Антонелли быстро его перебил:

— На третий вечер мы все еще пребывали в шоке. От окончательного сумасшествия спасла нас одна женщина. Она как-то раз вышла из дому и скоро возвратилась. В одной руке у нее была кисть, а в другой…

— Ведро краски, — закончил за него Вилли.

Все вокруг заулыбались, видя, какой он догадливый.

— Если когда-нибудь психологи возьмутся учреждать медали, то в первую очередь они должны наградить эту женщину и других женщин из таких же маленьких городков, которые спасли мир от гибели. Они набрели в потемках на чудесное исцеление…

Вилли представил, как это было. Он увидел папаш и сыновей со зверскими лицами, они пали наземь перед своими дохлыми телевизорами и все еще надеются, что чертов ящик проорет: «Первый мяч!», или: «Вторая подача!» И когда они очнулись от забытья, то узрели своих добрых жен и ласковых матерей, полных высоких дум и возвышенных мыслей, в одной руке у них ведро, в другой — кисть. И тут их лица загорелись благородным огнем.

— Боже, это разнеслось как степной пожар! — воскликнул Антонелли. — От дома к дому, из города в город. Бум 1932 года со складными картинками и бум 1928 года, когда все носились с волчками на веревочках, ерунда по сравнению с этим! Ведь тут Все Засучили Рукава и Принялись Вкалывать. Вот это был Бум так Бум! Город разнесли на мелкие кусочки и заново склеили. Краску шлепали на все, что стояло неподвижно хотя бы десять секунд; люди забирались на башни со шпилями, сидели верхом на заборах и сотнями летели с крыш и лестниц. Женщины красили шкафы и чуланы, дети — свои игрушки, тележки и воздушные змеи. Если бы они ничем не занялись, можно было бы строить стену вокруг города и переименовать его в Говорливый Ручеек. Во всех городах, где люди забыли, как открывать рот, как разговаривать друг с другом, то же самое. Мужчины так бы и ходили притихшие и пришибленные, если бы женщины не всучили им кисти и не показали ближайшую некрашеную стену!

— Похоже, с этим вы уже покончили, — сказал Вилли.

— За последнюю неделю краска в магазинах кончалась три раза. — Антонелли с гордостью посмотрел на город. — На покраску больше времени и не ушло бы, если, конечно, мы не вздумали красить живые изгороди и распылять краску над каждой травинкой Теперь, когда все чердаки и подвалы вычищены, наш пыл обращен на, короче, женщины снова маринуют помидоры, закатывают компоты из фруктов, варят варенье из малины и земляники. Подвалы забиты. Большие пожертвования на церковь. Играем по вечерам в кегли, режемся в дикий бейсбол, собираемся шумными компашками, хлещем пиво… Музыкальный магазин распродал пятьсот гавайских гитар, двести двенадцать со стальными струнами, четыреста шестьдесят фарфоровых флейт и деревянных дудочек-казу, и все за четыре недели. Я учусь на тромбоне. Мак вон на флейте. Оркестр дает вечерние концерты по четвергам и субботам Ручные мороженицы? Берт Тайсон продал на прошлой неделе двести штук. Двадцать восемь дней, Вилли, Двадцать Восемь Дней, Которые Потрясли Мир!

Вилли Берсинджер и Сэмюэл Фиттс сидели и пытались вообразить все это, оправиться от тяжелого удара.

— Двадцать восемь дней в парикмахерской нет отбою от посетителей, бреются два раза в день, так что можно услышать что-нибудь и от них, — говорил Антонелли и брил Вилли. — А то прежде, помнишь, до заварухи с телевизорами, парикмахеры считались самыми болтливыми людьми. Теперь же нам потребовалась целая неделя, чтобы их догнать. Мы заставили себя встряхнуться, оживились и уже выпаливаем четырнадцать слов на каждые их десять. О качестве говорить, конечно, не приходится, зато количество ужасающее. Слышал, какой шум тут стоял, когда вы вошли? Но когда мы смиримся с Великим Забвением, разговоры тоже пойдут на убыль.

— Так вы это называете?

— Для многих так оно и есть.