Андрей Салов - Семь смертей Лешего

Только так можно было избежать дальнейших проблем. Своевременная неуплата штрафа могла обернуться тюрьмой. Если же проштрафившийся был молод и здоров, участь его могла быть намного горше. Хуже тюрьмы могла быть только армия, рекрутский набор, в который барин по разнарядке, регулярно отсылал необходимое количество мужиков. И хотя случалось такое не часто, даже не каждый год, но каждый человек мужского пола, годный по возрасту и по состоянию здоровья для армейской службы, как огня опасался подобной участи. Прослужить 25 лет, это самое ужасное наказание, какое только может представить самый изощренный ум.

И поэтому они рвали жилы, крутились, как могли, выцарапывали, вырывали зубами необходимую сумму для совсем обезумевшего барина. Слишком высока была цена за худющего зайца, худосочного глухаря, или пригоршни-другой лесной ягоды. Если бы с этой деньгой, что сдирал с них, пользуясь страхом сельчан перед рекрутчиной, да отправиться на городской рынок, то ягод и грибов можно было накупить целый воз, а на сдачу прикупить кроличью тушку, да не одну.

Но люди терпели и платили, а господские ватага вошедшие в раж от вседозволенности и безнаказанности, продолжали злобствовать. Но беспредел был не вечен. Срок их жизни был еще более ничтожен, чем у имперских лесничих, так нелюбимых народом. Но по прошествии времени, в сравнении с барским произволом, о них вспоминали, чуть ли не с любовью. Господские ватаги хоть и состояли из 3-5 человек, но были еще более недолговечны, чем их одинокие предшественники. Мужики терпели. Терпели до поры, до времени, а затем оружие, которое имелось в каждом доме, перенацеливалось. Теперь добычей было не лесное зверье, а зарвавшиеся двуногие беспредельщики. И только болота, знали об участи очередной исчезнувшей ватаги господских холуев. Но болота умели хранить секреты не менее крепко, чем закаленные жизнью и лишениями, сельчане.

Побуйствовав немного, погоняв по лесу людей для порядку, оторвав от повседневных дел и забот, осознавая всю бессмысленность и тщетность потуг, помещик успокаивался. Его мысли были заняты тем, как сколотить новую ватагу, что своими действиями, будет приносить ему стабильный и ощутимый доход. Но сделать это было не просто, требовалось много времени и средств. Порой это затягивалось на несколько месяцев, а при благоприятном для мужиков, и неблагоприятном для барина стечении обстоятельств, могло затянуться на целый год.

Это время было, пожалуй, лучшим в жизни села. Каждый его обитатель, в меру сил и возможностей, стремился наверстать упущенное за время вынужденного сбережения, когда все делалось по-тихому, скромно, с опаской. Кто-то готовился впрок, а кто-то стремился покрыть издержки от барской дури, имев неосторожность попасть в руки холуев, и на собственной шкуре испытать их гостеприимство. А затем еще быть участником и главным действующим лицом в барском спектакле о правосудии.

В это благодатное время, трудно было встретить кого-нибудь на селе. Людишки, не занятые неотложными, не терпящими отлагательства делами, все свое время предпочитали проводить в лесу, собирая бесстрашно и беспошлинно грибы, ягоды и целебные коренья. Мужики добывали на пропитание барскую же дичь, которой в окрестных лесах водилось превеликое множество, начиная от вездесущих зайцев, кончая лосями и кабанами. Не забывали мужики в это время и об эстетической части охоты, истребляя лисиц, волков, куниц и прочих обитающих в лесу, обладателей ценного меха. Добывалась пушная дичь на радость женам, приданное дочерям, на волчий тулуп для сына, и для себя, любимого. В лесу, от вошедших в раж мужиков, стояла беспрестанная канонада, лес был пропитан пороховой гарью и запахом крови. Все что шевелится, ползает и летает, становилось добычей Шишигинских мужиков, пока уцелевшим звериным особям не приходило в голову убраться из этих, ставших опасными для жизни, мест. Куда-нибудь подальше, вглубь леса, за Чертову Топь, куда не рисковали отправляться в погоню за ними, даже самые отчаянные охотники. Уж очень нехорошая слава была у того места, слишком много легенд и преданий было связано с топью, убедиться в том, врут они или нет, ни у кого не было ни малейшего желания.

К тому времени, как помещик сколачивал новую, боеспособную и готовую к решительным действиям ватагу, заканчивалась эпопея вольготной жизни сама собой. Грибы и ягоды были собраны, целебные коренья выкопаны, а дичь, некогда в изобилии населявшая здешние леса, была частично выбита, а частично изгнана с привычных мест обитания. Теперь в лесу делать было нечего, все, что можно было взять оттуда, было взято. До наступления нового сезона, можно спокойно отдыхать, полеживая на печке, грея бока и посмеиваясь над глупым барином и его приспешниками. Носятся ущербные по лесу подобно оголодавшим псам, рыскают по овражкам и колкам, в надежде на поживу. И в итоге оказываются в дураках, так как лес безнадежно пуст в ожидании грядущей весны.

Весной все наполнится жизнью, живность ушедшая осенью из ставшего смертельно опасным места, все позабудет и непременно вернется назад, притащив за собой выводок потомков. К лету они подрастут, нагуляют жир. И только тогда можно будет попытаться рискнуть, оставить в дураках барскую свору в надежде разжиться свежей дичиной, тем более вкусной после зимних заготовок.

А зимой можно целыми днями спать, бездельничать и только есть, да заниматься в перерывах между трапезами с бабой воспроизводством себе подобных, увеличивая крестьянский род. Мяса и грибов, насушенных, намаринованных и сохраненных прочими хитрыми способами, было хоть отбавляй, чтобы не знать ни в чем отказа на протяжении многих месяцев.

Мужики и бабы мирно полеживали на печи, наслаждаясь спокойным и неспешным течением жизни, неторопливо ожидая прихода хлопотной весны, барин торопил весну, не в силах ее дождаться. Ждал он и новых вливаний в казну, к которым привык, что так внезапно прекратились в черный для него день, когда сгинула бесследно в лесу, очередная барская ватага. Барин считал уныло тянущиеся дни, с каждым прожитым днем озлобляясь все сильнее.

И когда весна все-таки приходила, солнце снисходило на мир, щедро одаривая своими лучами, растапливая лед, освещая все, чего касалось, все вокруг улыбалось и пело. И только одно лицо оно не могло осветить и согреть, застывшее лицо барина, растопить лед в сердце, поселившийся там холодной зимой. Так и бродил он мрачнее тучи до тех пор, пока в барскую усадьбу не попадал первый из нового в наступившем году, браконьерского пополнения.

Барин расцветал. В глазах, казалось уже навсегда потухших и холодных, зажигался лучик жизни. Он рождался заново, преображался буквально на глазах, бурлил от переполнявшей его энергии. Он даже оказывал неслыханную честь гостю, вернувшему его к жизни и деньгам, звон которых барин так любил. Звон монет для него был гораздо слаще самых прекрасных певунов. Он собственноручно укладывал пойманного с поличным крестьянина на землю, сдирал с него рубаху и штаны и доставал из-за голенища высоких хромовых сапог, любимую плеть. По такому особому случаю, зная его потребности и привычки, самый первый барский гость доставлялся в усадьбу своим ходом, в первозданном, еще не тронутом плетью, виде.