Евгений Кривенко - Там, где была тишина

Голос юноши задрожал от волнения. Он продолжал:

— Ты здесь говорил о Дурсун. Это одна из жен Дурдыева, которую он купил у бедняков. Где она находится? В тюрьме. Он купил Дурсун, когда ей было четырнадцать лет, а ему шестьдесят. Он за нее заплатил ее бедным родителям пятьсот рублей и дал шесть баранов. Это уже было при Советской власти, при тебе, Ниязов. Ты сам купил себе двух бедных девочек.

Ропот возмущения пронесся по комнате. А Мамед гневно бросал в лицо своему противнику:

— Так вот, Ниязов. Есть в нашем ауле вот такая крепость-тюрьма и есть советский колхоз. А ты стоишь за эту тюрьму. Ты ее защищаешь, вот!

— Много лишнего говорил. Отвечать будешь!

— Одну минутку, — остановил его все время неподвижно стоявший Макаров. — Меня прервали. Я не закончил своего выступления. Он прервал меня, — показал на Ниязова. — Но теперь я скажу: никакие силы не заставят меня отказаться от моего замысла, от завершения постройки этой дороги.

Комсомольцы дружно захлопали в ладони. Макаров секунду помедлил и продолжал:

— Теперь мы знаем, кто мешает нам строить эту дорогу. Ну, что ж, померяемся силами, Ниязов. А ведь ты в горах на заседании техсовета обещал помогать дороге.

— Тебя нужно убрать, — кричал ему в ответ Ниязов, — вот лучшая помощь будет. Нет, вы только послушайте его! Какой хитрый! Как будто он ни в чем не виноват! А кто виноват! Может, Ниязов виноват? А? Отвечайте!

Неожиданно вошел Николай Костенко. Он был черен и худ. Одежда на нем истрепалась, лицо было бледное и изможденное. Он подошел к Макарову к негромко сказал:

— Там волынка, Макаров, народ расчета требует. Пойди поговори с ними. У меня уже сил нет.

Макарова неожиданно начала трясти лихорадка.

«Опять приступ, — подумал он. — Будто по расписанию».

— Ну, что я говорил! — торжествующе закричал Ниязов. — Вот вам и подготовка к празднику.

— Кончай, Макаров, — строго сказала Цветкова. — Пять минут.

— Хорошо, Маруся, — стуча зубами, заговорил Макаров. — Пять минут. Только пять минут. Я сейчас пойду к рабочим. Я буду просить их остаться на дороге. Завтра у меня будут деньги. И мы на эти деньги построим гостиницу. Что вы смотрите на меня? Мраморную гостиницу…

— С ума сошел, — с суеверным ужасом прошептал Ниязов.

— Он бредит, — бледнея, ответила Наталья. — Помогите мне довести его домой…

…Подстрекаемые Дубинкой и его приспешниками, землекопы неистовствовали. Толпа выломала двери, едва державшиеся на старых, поржавевших петлях, и ворвалась в контору. Перепуганного Буженинова притиснули к стене. Стол и табуретки изломали в куски. Ченцов, красный и совершенно ошалевший от выпитой водки, ломал деревянный денежный ящик. Там не было ни копейки.

— Обманули народ. Работать заставляли, а денег не платят. Давай прораба! Кишки из него вон, пусть дает расчет.

Снаружи так же неистовствовала, бушевала толпа, вконец распоясавшаяся и возбужденная.

И вдруг снаружи все смолкло. Замолчали и люди, столпившиеся в конторе.

Ченцов разогнулся и увидел, что в контору кого-то вносят.

«Убили, что ли?» — подумал он.

— А ну-ка, выходите, — вполголоса и как-то удивительно буднично сказала Наталья. — Плохо ему, не видите, что ли? Жар. Бредит. Помоги мне, Ченцов!

Макарова положили на чудом уцелевшую кровать с веревочной сеткой. Наталья заботливо накрыла его своим пальто и еще чем-то. Но Макаров стучал зубами и стонал.

— Это у него тропическая, — тихо сказал кто-то из рабочих. — От нее умереть можно.

— От вас самих умереть можно! — злобно огрызнулась Наталья. — Волынку какую подняли!

— Чего волынку? — крикнул Дубинка, вновь ожесточаясь. — Погубить всех хотите? Сами подыхайте. А мы жить хотим. Давай расчет.

— Погоди шуметь, — крикнул на него Ченцов. — Видишь, плохо человеку.

— А нам хорошо? Тебе хорошо, а? Небось опух с голодухи.

— Раньше хоть затируху варили, а теперь дулю с маслом!

— А вон мешочек муки привезли! Будет тебе затируха!

— Чего там тебе! Сами слопают!

Этот насмешливый возглас взорвал рабочих. Они набросились на мешок муки, который на днях на собственном горбе приволок Костенко, купив его в Керки, и в одну минуту расхватали по кулькам и платкам.

— Лепешек напечем на дорогу, — кричал кто-то. — А теперь гони монету! Все равно отсюда без расчета не уйдем!

Атмосфера снова накалялась.

Наталья, дрожащая и бледная, вышла к рабочим.

И вдруг лицо ее озарила такая радость, что все невольно замолчали и посмотрели туда же, куда смотрела она.

К конторе приближался коренастый человек в кожаном черном пальто и такой же кожаной кепке на большой круглой голове. Он спокойно смотрел перед собой узкими монгольскими глазами. Рядом с ним шагала стройная, красивая девушка в сером пальто и шелковом шарфике, наброшенном на черные волосы.

В коренастом человеке рабочие сразу же безошибочным чутьем угадали большого начальника и молча почтительно расступились.

— Федор Николаевич, — закричала Наталья. — Ой, Федор Николаевич!

Если бы не его тонкобровая строгая подруга, Наталья бросилась бы на шею Федору Николаевичу, так обрадовалась она его появлению. Но Тоушан смотрела ей прямо в глаза и, казалось, говорила:

— Да, он очень хороший человек, Ткачев, очень хороший! И он обязательно поможет вам, но все-таки он не ваш, а мой… Только мой!

— Что это у вас? — негромко спросил Ткачев. — Вооруженное восстание?

Послышался смех.

— Вот шумим, товарищ начальник, — выдвинулся вперед Ченцов. — Хвороба одолевает, малярия, значит. И с харчами опять-таки плохо. Думаем на другую стройку переметнуться. А нам расчета не дают, денег, говорят, нету.

— А где Макаров? — спросил Ткачев, присаживаясь на какие-то пустые ящики, стоявшие у конторы.

— Макаров болен, — сказала Наталья. — Малярия. Жар. Бредит. Сейчас я вместо него.

— Ладно, — взглянул на нее Ткачев. И куда только девалась та розовощекая девушка, которая недавно с веселым смехом бегала по коридорам управления! Перед ним стояла худая женщина с изжелта-бледным лицом, с сурово сдвинутыми бровями, так повзрослевшая за эти короткие шесть месяцев.

«Да, нелегко им было здесь», — подумал он и снова спросил:

— А где бухгалтер?

— Я здесь, — тотчас же откликнулся Буженинов. — Я вас слушаю, товарищ начальник дорожного управления.

— Сколько нужно денег для расчета?

— Двадцать восемь тысяч, — без запинки выпалил Буженинов. — Прикажите подать ведомости?

— Не нужно. — Ткачев расстегнул портфель и принялся писать какую-то бумажку.