Владимир Щербаков - Искатель. 1979. Выпуск №2

«Дорогой Шельбаум, — сказал он, — без меня здесь не обойтись. Если бы я и захотел уйти, то мои друзья, поддерживающие полицию, попросту запретили бы мне. По всем могущим возникнуть вопросам вы представляете меня. Завтра в десять утра я буду в отделе». Шельбаум просто лишился дара речи. Что это — насмешка или попытка грубой лестью сделать его более покладистым? Что бы ни было, но отказаться от поручения Видингера он не имел права.

С утра Шельбаум работал в отделе вместе с Маффи. Видингер исчез вскоре после обеда, а Нидла они отослали отдохнуть, поскольку ему предстояло ночное дежурство. В половине девятого вечера позвонил инспектор и сообщил, что в Пойсбруннене вместо Деттмара задержан по ошибке другой человек. После этого раздался телефонный звонок с виллы Фридемана, и Ланцендорф сообщил о нападении на Карин.

Шельбаум и Нидл занялись расследованием в доме на Старом Дунае. То, что Деттмар получил новую одежду и имел при себе оружие, свидетельствовало о том, что у него был помощник. Шельбаум решил зайти к Эвелин Дзуре. Рассказ девушки оказался для него неожиданным. Нет, нападения на Карин она не заметила, у нее другие заботы, и ей не до того, чтобы наблюдать за соседним участком. Обер-комиссар насторожился. Тогда она выложила ему накопившееся за последние дни. Шельбаум узнал, что у нее был Маффи и порвал с ней. Правда, она ничего не сказала о подозрении, высказанном Коваловой в отношении Маффи, потому что сердце ее все еще принадлежало ему, но об истории на ипподроме, о внезапном приступе гнева Маффи и о своем горьком разочаровании рассказала все.

Едва вернувшись в отдел, Шельбаум получил от дежурного поста сообщение, что Деттмар найден мертвым. Нидл созвал следственную комиссию, и полчаса спустя все они, за исключением Видингера, собрались на берегу.

Следствие продолжалось до двух часов ночи. Орудием убийства оказался медный нож для разрезания бумаги, которым Деттмар был поражен прямо в сердце. Маффи и Нидл опросили жителей близлежащих домов, но никто ничего не заметил. Никаких следов, кроме орудия убийства, не было. Да и о ноже надо было ждать заключения криминалистов.

Сообщение об убийстве Деттмара и его фотоснимок в утренних газетах привели к первому успеху. От владельца торговой лавки поступила краткая записка о том, что во второй половине субботы Деттмар делал у него покупки.

…В кабинет постучали, и в приоткрытую дверь заглянул Маффи.

— Здесь ждет один человек, который хотел бы с вами пере говорить.

— Кто? — сухо спросил Шельбаум. После последней беседы с Эвелин Маффи не казался ему симпатичным.

— Он говорит, что вы его знаете.

— Пусть войдет.

В кабинет вошел Рудольф Кёрнер. В старом плаще, черном берете и потрескавшихся лаковых туфлях он имел довольно потертый вид. Шельбаум поморщился: только Ловкого еще не хватало. Дождавшись, когда выйдет Маффи, Кёрнер сказал:

— Я согласен с вашим предложением. Сдаюсь властям.

— По какому поводу?

— Я совершил кражу со взломом в кредитном бюро «Деньги для каждого».

Шельбаум в упор посмотрел на Ловкого.

— Надо ли, Кёрнер? Вас обманули, пусть так. Но вы действительно хотите пойти в тюрьму?

— Пускай расплатятся за свинство, — с ненавистью произнес Ловкий.

Шельбаум глубоко вздохнул.

— Идите, Кёрнер, — сказал он. — Пусть это будет не более как самообвинение. Оно тоже наказуемо, но мы посмотрим сквозь пальцы.

— Я думал, вы представляете закон, — не трогаясь с места, возразил Ловкий.

Шельбаум какое-то мгновение пристально смотрел на него. Затем он резко повернулся к двери, открыл ее и крикнул:

— Маффи! Протокол! — И, когда Маффи вошел, добавил: — Этот человек совершил кражу со взломом в кредитном бюро.

Едва Кёрнер подписал протокол, Шельбаум приказал увести его. У двери Ловкий встретился с входившим обер-полицайратом.

— Что это за птичку вы поймали? — поинтересовался Видингер, оставшись вдвоем с Шельбаумом.

Шельбаум доложил. Обер-полицайрат молчал. Он старался не выдать своих чувств, но обер-комиссар отлично понимал, что с ним творилось в данную минуту. Арест Ловкого грозил скандалом, а ССА надо было принимать меры, чтобы предотвратить его. Что значило это для самого Кёрнера, Шельбаум даже не хотел и думать.

Видингер потребовал доложить ему о событиях последней ночи. Теперь обер-комиссар «дорогим Шельбаумом» не был. То, что арестован человек, в руках которого одно время находилась переписка между Фридеманом и ССА, Видингер рассматривал как личное оскорбление.

— Вы знаете, что в министерстве вами недовольны? — ворчливо спросил он, когда Шельбаум закончил свой доклад.

— Не могу понять почему, — удивился обер-комиссар.

— Вы посылали Нидла в министерство за получением сведений о Коваловой, — раздраженно сказал Видингер. — Ему ничего не дали. Вам посоветовали фрау Ковалову оставить в покое. Вы этому совету не последовали.

— Мы ведем следствие по делу о насильственной смерти людей, господин обер-полицайрат, — спокойно сказал Шельбаум. — Разве в министерстве не знают, что такое убийство?

— Разве вы не понимаете, что здесь нужен совсем иной подход? — крикнул Видингер. — Кроме того, Нидл пытался узнать о состоянии хода расследования по делу Плиссира. Вы можете мне сказать, почему оно его интересует?

Обер-комиссар подумал о допросе Эвелин Дзуры в прошлую среду.

— Плиссира знал Фридеман, — медленно сказал он. — Пройти и мимо этого?

— Я должен пойти на совещание, — сказал Видингер с раздражением. — Поговорим потом.

Фазольд враждебно смотрел на Ковалову, стоявшую в дверях.

— Уважаемый мастер, — сказала она. — Не будьте букой, впустите меня.

Она направилась прямо на веранду, которую Фазольд несколько прибрал.

— Я так и думала, — удовлетворенно произнесла она, взглянув на бутылку коньяка и полупустую рюмку на письменном столе. — Время от времени вы нуждаетесь во взбадривании. Много этой жидкости не употребляю, но против одной рюмочки я бы не стала возражать.

Фазольд взялся за бутылку, рука его дрожала.

— Вы нервничаете, благородный художник, — сочувственно заметила Ковалова. — Видит бог, у вас есть основания к этому. Уверена, что полиция навестила вас по поводу нашего общего друга Деттмара. У меня она тоже была. У вас определенно есть неопровержимое алиби, у меня, к сожалению, нет.

Художник наполнил свою рюмку до краев и выпил ее одним глотком. Он уперся локтями в письменный стол, подперев подбородок руками.

— Зачем вы пришли? — жмурясь, спросил он. — Афишу я еще не сдавал.