Михаил Федоров - Искатель, 2014 № 06

— Как там в Киеве?

— Порядок.

— Смотри, мне, — хмыкнул Максякин и, подволакивая ногу, пошел дальше.

Кто бы мог подумать, глядя ему вслед, что у него абсолютный слух и тенор, какого сейчас днем с огнем не сыщешь, мог бы петь в Большом театре, если бы перед войной не стал чекистом. Конечно, ему предложили. А попробуй тогда, откажись. Отказы не принимались. Одно слово: ежовщина. Не очень то распоешься.

— Че скучаешь? — толкнул Подцыбина стоявший рядом в цепочке Кустяко. — Хошь анекдот? Политический.

— Да ты что?! На Красной площади!

— Я тихонько, Василий Иваныч с Петькой бегут от белых. Петька с ящиком гранат. Василий Иваныч с инструкцией. Только и успели что с собой прихватить. Кругом пальба, дым, разрывы. Запрыгнули в соседние воронки. Петька кричит из своей: «Василий Иваныч! Белые близко!» Василий Иваныч разворачивает инструкцию и при свете трассирующих пуль читает:

— Открой ящик.

Петька:

— Открыл.

— Доставай гранату.

— Достал.

— Вырви кольцо.

— Вырвал.

— Бросай!

— Ловите, Василий Иваныч.

Подцыбин подавил смех:

— Хорошо.

— А вот еще, — продолжал Кустяко. — Про чукчу. Сидят чукча с чукчанкой на льдине. Недалеко от Северного полюса. Ногами в воде болтают. Чукча говорит чукчанке:

— Хось аникдоть сказу? Плитиский?

— Да ты сто!

— А сто?

— Сослют!

Курсанты захохотали.

Площадь загремела праздничной музыкой. Михаил понял: началась демонстрация и с любопытством оборачивался в сторону Мавзолея, откуда бодрым дикторским голосом звучали здравицы и приветствия.

— Ну все, пошло, поехало, — сказал Кустяко и наклонился к уху Подцыбина. — Слушай еще про Леню. Сидят Леонид Ильич с Гречко в жаркий день на даче. Квасят. Оба в маршальских мундирах. Ну, этот главком всего, а тот только министр обороны. При орденах, медалях. В окно влетает пчела и «ж-ж-ж-ж» около брежневских побрякушек. Тот: «Кыш! Кыш! Лети к Гречко! К Гречко!» А пчела: «Э, не, Леонид Ильич! У Гречко ордена порохом пахнут, а у вас липой!»

Подцыбин оглянулся и только после этого осторожно засмеялся.

Из-за вершины брусчатого холма, приходящейся на центр Красной площади, взмыли в небо разноцветные шары с полотнищами лозунгов, а затем, как мачты кораблей из-за близкого горизонта, показались верхушки транспарантов, флагов, которые вскоре превратилась в сплошную кумачовую стену. Потом она оторвалась от земли и под ней обнаружилась вторая стена из людей, переваливших через вершину площади. Эта стена производила издали впечатление такого монолита, который способен был смести все. И даже собор Василия Блаженного с его сказочными маковками казался слишком хрупкой преградой. Но продолжая движение вперед, эта огненная лавина подобно вулканическому потоку раздвоилась и стала обтекать собор. По мере приближения первых рядов впечатление монолитности пропадало, фигуры отдельных людей как бы отделялись друг от друга и начинали восприниматься уже порознь, различаясь походкой, одеждой, полом, возрастом, комплекцией. Шедшие впереди ветераны производили вблизи особенно противоречивое впечатление: кто хромал, а кто бодро вышагивал с гордо поднятой головой, кто пел песни, а кто задыхался от старческой одышки, кто вытирал слезы, а кто улыбался.

Подцыбин со всем оцеплением, пропуская колонну, сошел на тротуар. Сдерживать больше было некого — поток двигался в одну сторону, с площади — и Михаил решил подняться к Спасской башне. На гостевые трибуны его не пустили, и он остановился около металлического ограждения рядом с лотками цветов, бутербродов, напитков. Стоявших на Мавзолее не было видно, зато тех, кто проходил мимо и приветствовал, Подцыбин видел хорошо. Демонстранты скандировали, кричали, размахивали плакатами, руками, букетами, поднимали на плечи детей, чтобы те лучше могли видеть членов правительства. И эти дети на плечах тоже улыбались, кричали, махали… Для Михаила всегда было загадкой: откуда возникает этот безудержный энтузиазм во время массовых шествий? Он мог понять подхалима и приспособленца, который в кабинете ублажает своего начальника во имя конкретной, шкурной выгоды. Сам умел это делать. А тут, среди этого моря людей все было как бы бескорыстно. Никто же не оценит и не воздаст тебе за труды твои. Так стоит ли стараться? И словно из чувства противоречия Подцыбин повернулся к площади спиной и наткнулся глазами на корзину с шикарными розами, стоявшую прямо у ног цветочницы. «Надо для москвички купить», — осенило его и он стал выбирать три розы с длинными стеблями. Только хотел распрямиться, как услышал над собой хрипловатый баритон: «Все оставшиеся мне». Поднял глаза, увидел моложавого генерала с очень знакомым и очень каким-то свойским лицом, весело глядевшего на курсанта. «Космонавт, что ли?» — промелькнуло в мозгу Михаила, но фамилии он так и не вспомнил. Машинально отдавая честь, сжал в левой руке три свои цветка и тут же, уколовшись, охнул. Продавщица засмеялась. В глазах генерала тоже прыгали веселые чертики.

— Такие розы стоят дорого, — добродушно пробасил он и протянул женщине несколько купюр. И отводя руку Подцыбина с деньгами, сказал:

— Пусть это будет от меня вашей барышне!

Михаил так и замер на месте: «Эх, вот бы к кому в зятья!»

Людское половодье, вырвавшись из ликующего пространства площади в сливной жолоб Васильевского спуска, бурлило и катилось вниз к реке каким-то беспорядочным, цветастым потоком, постепенно теряя и топча лозунги, траснпаранты, портреты. «Подыми! Чего топчешь?» — кричал кто-то в мегафон, но его не слушали. Какие-то ребятишки, перепрыгивая через опущенные книзу древка знамен, неслись, как оглашенные, куда-то вперед, к мосту, что-то крича и размахивая руками. Плакали дети. Сзади с площади, как какой-то доисторический ящер, надвигалась декорированная платформа с гигантским изображением «Серпа и молота», которое грозя все перемолотить перед собой, судорожно сползало на тормозах по скользкой брусчатке.

— Поберегись! — орал водитель, высовывая из кабины багровое от натуги лицо и какие-то девицы с визгом впрыгивали на истоптанный косогор газона.

Михаил глядел на тех же самых людей, которые только что там у Мавзолея шли с просветленными лицами, а теперь у него на глазах превращались в единую, серую, безликую массу. Он смотрел на эту толпу, не связанную ни чем, сбрасывающую с себя всю эту декоративную мишуру, топча ее и вытирая об нее ноги…

— А разве я не так с занятий бегу, — думал Подцыбин. — Все мы такие. Лишь бы от звонка до звонка.

Последние демонстранты покинули площадь. Цепочка чекистов вновь перекрыла спуск. Прозвучала команда «Отбой!», и Михаил с розами в руках поехал к Томе-Два.