Евгений Войскунский - Искатель. 1969. Выпуск №4

Вдруг Федорович как-то обмяк, сник, опустился на стул. Яшу даже напугала такая перемена в настроении Старика. Что с ним? Только что распекал, все ходило в нем ходуном и вдруг — опущенные плечи, висящие, как плети, руки, какая-то отрешенность в лице. И голос… Голос Старика внезапно стал глухим, словно простуженным.

— Подождать бы, пока все успокоится да перемелется, — проговорил он, — а то с такой конспирацией в два счета загремишь. Загремишь и опомниться не успеешь.

Федорович поднялся и устало направился в свою комнату. Через несколько минут Яша услышал, как Старик наливает себе в стакан самогонки.

«Старик опытный, — подумал Яша, — ему виднее. Может, действительно наломали мы сегодня дров и поставили под удар другие городские, подпольные отряды и всю нашу группу?»

Подавленный, он вышел из квартиры и, шаркая ботинками, стал медленно спускаться вниз…

Ф. Скотт ФИЦДЖЕРАЛЬД

ЛЮДИ И ВЕТЕР

I

Машина, в которой сидели двое, взбиралась в гору, навстречу кроваво-красному солнцу. Хлопок в поле у дороги был еще низким и редким. Вокруг царило полное безветрие, и вершины сосен не шевелились.

— Когда я трезв, — говорил доктор, — когда я абсолютно трезв, я вижу окружающий мир иначе, чем ты. Тогда я похож на человека, у которого один глаз нормальный, другой — близорукий, а носит он очки для близоруких; круглые предметы представляются ему в форме эллипсов, и он все время спотыкается об обочину дороги, в общем ему лучше выбросить эти очки. Я бываю под мухой большую часть дня и поэтому берусь только за ту работу, которую могу выполнить в таком состоянии.

— Угу, — неловко поддакнул его брат Джин.

Доктор уже изрядно выпил, и Джин не знал, как приступить к делу, ради которого приехал, а Форрест все говорил и говорил:

— Я или жутко счастлив, или барахтаюсь по уши в грязи. Хохочу или канючу, но чем глубже ухожу в себя, тем быстрее все движется вокруг. Я все меньше отдаюсь работе и смотрю на жизнь как на мелькающие кадры киноленты. Я потерял дружбу и уважение людей своего круга и точно знаю, к чему это приведет. Мои привязанности и симпатии не подчиняются никаким законам, они устремляются на любого, кто оказывается под рукой, поэтому я стал удивительно славным парнем — гораздо более славным, чем в те времена, когда был известным врачом.

После очередного поворота дорога вдруг выровнялась, и Джин увидел вдали свой дом, вспомнил лицо жены и свое обещание ей… Больше он не мог медлить.

— Форрест, мне надо тебя попросить…

Но в этот момент доктор неожиданно затормозил перед маленьким домиком у соснового леса. На крылечке сидела девочка лет восьми и играла с серой кошкой.

— Эта девочка — самый милый на свете ребенок, — сказал доктор Джину и обернулся к девочке. — Хелен, я слышал, твоей кошке нужно лекарство?

Девочка засмеялась.

— Не знаю, — сказала она неуверенно.

У нее с кошкой только что началась новая игра, а приезжие ее прервали.

— Видишь ли. Киска звонила мне сегодня утром, — продолжал доктор ласково и очень серьезно, — и сказала, что хозяйка плохо заботится о ней, просила найти ей хорошую няньку в Монтгомери.

— А вот и нет, — сказала девочка и прижала к себе кошку. Доктор вынул из кармана пятицентовую монетку и бросил ее на ступеньки.

— Я советую дать кошке хорошую дозу молока, — сказал он и завел мотор. — До свидания, Хелен.

— До свидания, доктор.

Когда они выехали на дорогу, Джин решился снова начать разговор.

— Послушай, останови машину, — сказал он. — Остановись здесь, вот здесь.

Доктор затормозил, и братья посмотрели в лицо друг другу. У обоих были крепкие кряжистые фигуры и суровые лица. Обоим перевалило за сорок, и этим они были похожи; но даже очки доктора не скрывали его слезящихся, с красными прожилками глаз, а у Джина глаза были ясными и ярко-голубыми. Лицо доктора было изрезано мелкими морщинками горожанина, а морщины на лице Джина напоминали линии срезов столетних лип, водоразделов полей, навесов над стогами сена. Словом, Джин Джанней был сельским жителем, в то время как в докторе Форресте Джаннее все выдавало человека с образованием.

— Ну? — спросил доктор.

— Ты знаешь, Пинки дома, — сказал Джин, опустив глаза.

— Да, я слышал, — равнодушно ответил доктор.

— Он ввязался в драку в Бирмингеме, и ему прострелили голову. — Джин помолчал. — Мы приглашали доктора Бехрера, мы думали, что ты, наверное, не захочешь, не придешь.

— Не захочу и не приду, — мягко согласился доктор.

— Но подумай, Форрест, дело ведь такое, — настаивал Джин. — Понимаешь, как все получается, ты ведь сам говорил, доктор Бехрер ни черта не смыслит. Я и сам в него не верю. Он сказал, что пуля давит на… давит на мозг, а вытащить ее он не может, боится, что получится это… кровоизлияние, что ли, даже не знает, следует ли нам везти его в Бирмингем или Монтгомери, потому что можно и не довезти… Доктор нам совсем не помог, а нам бы так хотелось.

— Нет, — сказал его брат и покачал головой. — Нет.

— Ну, просто осмотри его и скажи, что же нам делать? — умолял Джин. — Он без сознания, Форрест. Он тебя даже не узнает, да и ты узнаешь его с трудом. Понимаешь, дело в том, мать его обезумела от горя.

— Ею владеет животный инстинкт, и ничего больше. — Доктор вытащил из бокового кармана фляжку с алабамской кукурузной водкой, наполовину разбавленной водой, и выпил. — Мы-то с тобой понимаем, что парня этого следовало утопить в тот самый день, как он родился.

Джин вздрогнул.

— Парень, конечно, никудышный, — согласился он, — но… прямо не знаю — если бы ты увидел его, как он лежит…

Сопротивляясь растущему опьянению, доктор вдруг ощутил потребность действовать, проявить свою угасающую, но все еще живую волю.

— Ладно, я осмотрю его, — сказал он, — но сам и пальцем не пошевелю, потому что ему давно следовало сдохнуть. И даже смерти ему мало за то, что он проделал с Мэри Деккер.

Джин прикусил губу.

— Форрест, ты в этом уверен?

— Уверен?! — закричал доктор. — Разумеется, я уверен. Она умерла от голода; он давал ей две чашки кофе в неделю. А если бы ты видел ее туфли, то понял бы, что она прошла пешком много-много миль.

— Доктор Бехрер говорит…

— Что он может знать? Я производил вскрытие, когда ее нашли на дороге в Бирмингем. Никаких следов болезни, она умерла от голода. И это… это, — голос его задрожал от волнения, — это Пинки, она надоела ему, и он выгнал ее, и она пыталась добраться домой. Меня вполне устраивает, что его самого изувечили и привезли домой без сознания две недели спустя.