Андре Лори - Тайна Мага

— Бедная сестра! — нежно проговорил Мориц, между тем как сестра его, склонив голову на плечо брата, плакала, вспоминая пережитое горе. — Что касается вас, дорогая Леила, — обратился он к внучке мага, — то я не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность и удивление вашему уму, проницательности, доброму сердцу и героизму.

— Ах, ты не можешь знать, — утирая слезы, проговорила Катерина, — до какой степени этот ангел заслуживает твоих благодарностей. Не говорю уже о том, что единственно благодаря Леиле я нашла тебя. Но, кроме того, все это время она меня поддерживала, ободряла и поучала…

— Ты смущаешь меня незаслуженными похвалами, — сконфуженно проговорила Леила.

— Дорогая героиня, — сказал Мориц, тронутый всем услышанным, — как могу я отблагодарить вас? Если я когда-нибудь вновь увижу дневной свет, Леила, то клянусь вам, вы не будете иметь более преданного и верного друга.

Старый гебр, погруженный в свои размышления, не обращал, казалось, внимания на происходивший разговор.

— Ах, Леила, Леила! — тяжело вздохнул он после нескольких минут сосредоточенного размышления. — Увы, поздно сожалеть о том, что уже сделано! Пусть совершится то, что определено судьбой!

Гуша-Нишин с видом отчаяния поднял руки к небу и быстрыми шагами удалился в одну из галерей, чтобы наедине предаться мрачным думам.

— Неужели, Леила, — тихо спросила Катрин, провожая его глазами, — неужели дед твой останется непреклонным и согласится обречь всех нас на мучительную смерть?

— Я этого боюсь… Но не суди его слишком строго, дорогая Катрин: ни ты, ни я — мы никогда не можем понять отчаяние, которое раздирает душу старца. Вообрази себе, что наиболее чтимая тобою святыня поругана, осквернена, уничтожена, — и ты будешь иметь слабое понятие о тех мучениях, которые должен переживать главный жрец Митры, видя его храм оскверненным.

— О, мой друг! — вскричала Катрин, глубоко тронутая словами подруги. — Пойдем же в таком случае к нему, постараемся рассеять его горе и смягчить его сердце.

— Увы! — печальным голосом ответила Леила, — мы только рассердим его. Гуша-Нишин не таков, как другие люди: утешения только надоедают ему.

— Но что же нам делать? — спросила мадемуазель

Кардик. — Если так, то мы должны позаботиться о себе сами и найти выход.

— Гм… — задумчиво сказал Мориц. — Это едва ли возможно. Много часов, мы с Гаргариди безуспешно блуждали во всех направлениях. Может быть, вы, Леила, лучше понимаете устройство этого адского лабиринта?

— К сожалению, я не захватила с собою книги, указания которой привели меня сюда, — отвечала молодая девушка. — Но я помню из нее многое и думаю, что так или иначе мы найдем выход. К счастью, мы захватили с собой достаточное количество провизии и свечей, так что их хватит на несколько дней.

Испуганное восклицание Катрин прервало речь девушки — сестра Морица заметила, что Гуша-Нишин подошел к ним и прислушивался к словам Леилы. Глаза старика блестели, лицо конвульсивно подергивалось, — видимо, два противоположных чувства боролись в его душе. Наконец, сделав над собой усилие, старый маг произнес:

— Молодые люди, не думайте напрасно истощать свои силы в бесплодных блужданиях. Воля человеческая не непреклонна и, может быть, моя смягчится. Подождите! Я начинаю сомневаться в своем решении; но я не могу решиться на что-нибудь в одну минуту. Сутки пролежу я пред Митрой, испрашивая его волю, после чего вы узнаете о решении вашей участи. А до того времени я запрещаю тебе, дочь моя, пользоваться тайнами, которые ты открыла в священной книге, и даже стараться припоминать что-нибудь из нее.

ГЛАВА XIX. Черная магия

Прошли условленные двадцать четыре часа. Все это время Гуша-Нишин просидел в своей любимой позе — опершись локтями о ступени алтаря и сжав правой рукой свою длинную бороду. В этой позе старик представлял собой превосходную модель для скульптора, который пожелал бы изобразить статую «Скорби» на какой-нибудь могиле. Он был в одно и то же время и печален, и суров.

Наконец маг поднял голову и уставил свой пылающий взгляд на Морица. Лицо гебра выражало непреклонность, соединенную с такой смертельной печалью, что сердце Катрин застыло от ужаса. Невольно она схватила Леилу за руку, как бы ища у своей подруги помощи. Та, в свою очередь, отвечала ей нервным пожатием.

Гуша-Нишин встал, простер руку к Морицу и начал говорить медленно, глухим голосом:

— Слушай, молодой фаранги! Ты вошел сюда вопреки моей воле. Ты, нечестивый иностранец, осмелился проникнуть в святилище, остававшееся неприкосновенным столько веков. Ты прошел со своим оскверняющим любопытством по всем святым местам. За это я решил наказать тебя. Вместе с тем я хотел наказать и самого себя и решил вместе с тобой умереть в глубине этой могилы. Но Митра судил иначе. Его всемогущею волей единственная надежда моего рода, последний цветок, распустившийся на засохшем стволе нашего дома, эта молодая девушка, — маг указал на Леилу, — проникла сюда. Ради нее я соглашаюсь совершить ужасное преступление! Я соглашаюсь позволить неверным выйти из этих святых мест, куда они дерзновенно проникли.

Мориц сделал невольное движение радости, но маг повелительным жестом остановил его.

— Подожди! Не радуйся еще, чужеземец! — сурово сказал он. — Да, я позволю тебе выйти отсюда вместе с сестрой и служителем. Да, эти глаза, которые осмелились созерцать страшные тайны, еще увидят свет. Да, молодой человек, ты поднимешься на поверхность земли, но с одним условием: я подвергну вас церемонии, которая лишит вас памяти. Лишь при таком условии ты избегнешь медленной, ужасной смерти и спасешь свою сестру, а я выведу на дневной свет молодую наследницу величия моего рода. Решай же! Но помни, что раз принятое решение твое должно быть неизменно!

Сказав это, маг умолк и распростерся ниц пред алтарем, а Мориц со своей сестрой и Гаргариди отошел на несколько шагов, чтобы вместе обдумать решение.

— Ну, как тебе нравится подобное предложение, Катрин? — спросил он молодую девушку. — И что ты думаешь об этой церемонии, которая лишит нас памяти?

— Я полагаю, — сказала мадемуазель Кардик после минутного размышления, — что приход сюда Леилы внушил ему это. Несмотря на всю свою суровость, старик, очевидно, не в силах видеть гибель единственной своей наследницы. Ради нее он решается спасти и нас. А чтобы мы, выйдя из подземелья, не вздумали разглашать тайн храма, Гуша-Нишин, вероятно, хочет взять с нас торжественное обещание молчать о всем виденном: это на своем цветистом языке он и разумеет под лишением памяти. А может быть, впрочем, он и действительно намерен отнять у нас память… Кто знает? — науки их обширны.