Мерцающий остров - Елена Владимировна Крыжановская

Шакли долго гладил «его медвежество» по голове и уговаривал разжать зубы, пока Тришка, ворча, согласился за пару глотков гранатомёда.

— То, как ты с ним общаешься, уже смешное представление. Медлис тебе стал явно ближе, чем все мы.

— Потому что я понимаю его лучше, чем вас! — огрызнулся Шакли. — У него свои четкие цели, но ему не плевать на мои чувства. Вы… порой демонстрируете иное, хотя в душе, я понимаю, вы слишком добры ко мне, вы меня спасли, но считаете чужаком и до конца не доверяете. Не обижаюсь, я сам себе не доверял бы. Но сейчас я честно хочу быть в команде! Без задних мыслей. А верит мне, кажется, только Тришка.

— Уверен, что правильно его понимаешь? Может, спросим у Сильфа? — подколол Верен. — Хватит крыситься, мы в одной лодке. Я не считаю тебя совсем чужим… В общем, твой коронный номер как артиста — беседа с Тришкой. С переводчиком или без. Смешно будет в любом случае. Ты хочешь разговора по душам после того, как признался, что служишь в тайной полиции? Пусть для тебя это обман, но тайнецы считают тебя своим агентом.

— Я… — Шакли отвёл взгляд. Верен взял его за плечо, заставляя снова обернуться:

— Мне нужна твоя помощь, только не виляй, лучше молчи. Ты только надел маску сына дороги, но у нас и так много общего. Думаю, у нас с тобой большой опыт разных бесед со множеством людей, которые нам не друзья. И с угрозами, и с шантажом, и с убеждением силой, верно?

Игрок молча кивнул, выжидая. Под сердцем Шакли кольнул холодок, он уже видел, к чему клонит Верен. И вопрос прозвучал:

— Поделись, что такого сделал Фанбран, чтобы задеть тебя за живое? Мне кажется, тебя нелегко сломать и влезть в душу. К чему мне готовиться? Я не шучу, что мы теперь собратья по несчастью. Не можешь — не говори, но сам понимаешь, мне это жутко интересно.

— Насколько хорошо ты его знал? — с усилием спросил Шакли.

— Совсем не знал. Столкнулись раз, случайно. Я знаю, что он холодный мерзавец, способный на любые ставки. Он угрожал убить едва совершеннолетнего ребенка. Я различаю, мог бы шантажист это сделать или нет. Он — может.

— Может, — эхом подтвердил Шакли. — Если ему это выгодно. Фанбран, которого я видел, пойдёт на всё, но очень тонко чувствует границы других. Он убивает волю бессмысленностью сопротивления. Своим чудовищным холодным жестоким равнодушием. Оно в его глазах. Скучающего, пресыщенного удовольствиями молодчика, ни в чем никогда не знавшего отказа. Кое-что он мне говорил, но теперь кажется, я больше слышал его мысли. Читал в глазах. Он мёртвый изнутри, но если чужая боль эхом хоть на секунду пробудит в нем искру интереса… Тогда в его зрачках зажигается огонёк. Это страшно.

Он словно сам подсказывал мне ход:

'Согласись только для вида. Мне не нужна твоя преданность, я ни на грош тебе не верю, мне нужна только подпись. Признай, что согласился служить мне, и выйдешь отсюда. Иначе тебя могут просто забыть в тюрьме на годы, без суда. Мне не нужны твои страдания, не нужен приговор преступнику, не нужен твой труд на каторге. Мне безразлично, что с тобой будет дальше. Главное, ты — попался.

Ты можешь согласиться и радоваться, что дёшево отделался, что обманул отдел тайнецов, гордись собой! А можешь мучиться всю жизнь пятном на совести, что предал свою честь вора, подписал это треклятое согласие… Мне всё равно. Ты можешь возражать, проявить твёрдость, и тебе очень долго будет очень больно. В пальцах так много косточек, даже удивительно!

Ты можешь пожалеть о своём упрямстве через минуту, но я не дам приказ остановиться. Просто потому, что я люблю мучить, и хочу знать, сколько ты продержишься, пока не сдохнешь? Или, если я начну с левой руки и соглашусь оставить тебе правую, приняв твои мольбы о преданности и сотрудничестве, левую кисть тебе всё равно сломают на мелкие кусочки. Чтобы преподать урок бессмысленности и опасности упрямства.

Ты сам решай, что будет, как агент ты не имеешь для меня никакой ценности. Ты, сотни других — не важно. Мне только самую капельку интересно, что ты выберешь?..'

Шакли замолчал, закрыв глаза.

— Ты сейчас слышишь его голос, верно? Постой, огонёк интереса в глазах это буквально? В обоих зрачках или только в одном?

43

— Что? — игрок очнулся от воспоминаний. Изумлённо глянул на Верена: — В одном. Левый зрачок сверкал. Я думал, это огонь лампы, но свет была справа, довольно далеко. Что это значит?

— Значит, и мне не показалось, — Верен поднял лицо к небу, усмехнулся, сильно закашлялся. — Огонь дракона… Фанбран наполовину дракон! Возможно, более дальнее родство, но огонёк в одном глазу — примета верная. То, как ты точно описал его телепатическое красноречие, убивает всякие сомнения. Вот почему огонь полностью не убил его… Всё сходится.

— Ты будто рад, — кисло проворчал Шакли. — Давно мечтал сразиться с драконом?

— Благодарю покорно, я уже сражался, — засмеялся Верен. — Приятно точно понимать опасность. Кому-то так страшнее, но мне легче. Только что делать с этим знанием… Считаешь, у меня нет шансов?

— У тебя наверняка есть какие-то болевые точки. Даже не сомневайся, он их найдёт, — мрачно предсказал Шакли. — Просто не дай ему шанса добраться до нас, брат.

— Как это сделать?

— Ты — защитник, ты и думай. А я даже говорить вслух это имя не хочу. Дракон? Всё может быть. Скорее, змей. Он ужалил меня в самое сердце и укус точно ядовитый. Я теперь не совсем тот, что раньше. Раньше я легко врал другим, но себе верил полностью, а теперь…

— Меня он тоже укусил, — шепотом хрипло сказал Верен. — Если тебе от этого легче, из-за него я тоже потерял себя. Не совсем, но… кхм, часть.

Шакли так широко раскрыл глаза, пораженный догадкой, что не мог моргнуть, даже если бы постарался. Горло его перехватило, он сипло прошептал:

— Ты не рыцарь и не бродяга! Ты был… — Шакли невольно скосил глаза на свою новую куртку, даже погладил темные ромбы на светлом фоне, — … артистом. А здорово играешь новую роль, я б ни за что не догадался.

— Я сын дороги, — хрипло ответил