Анри Кулонж - Шесть серых гусей

Она заплакала и не вытирала слез, струившихся по ее искаженному личику. Ларри боролся с желанием прижать ее к себе и утешить, когда послышался какой-то шум. Он вздрогнул:

— Это не он?

— Нет. Просто надо было укрепить дом после июльских бомбежек. Время от времени что-то трескается…

— Как вы думаете, сколько он еще простоит?

Она безразлично махнула рукой. Где-то тихо журчала вода, и Ларри казалось, что какие-то скрытые от людского взора потоки медленно подтачивают дом изнутри.

— Мне все равно. Если он рухнет на меня, будет даже лучше.

— Вы преувеличиваете, Домитилла, — рассердился Ларри. — Мне пора идти. Вот что я могу для вас сделать, если вы действительно хотите устроиться в военный госпиталь: завтра скажу вашему отцу, что это не гнездо разврата, как он себе представляет.

— Он вам не поверит, как не верит мне.

— Я скажу, что знаком с главным военным врачом, майором Хартманном, который проследит, чтобы вас направили к тяжело раненным, а не к выздоравливающим. Я смогу его убедить.

Она разочарованно посмотрела на него и подошла ближе.

— Я слышала, вы рассказывали папе о том, что ваш поэт влюбился в девушку, которую заключили в монастырь, потому что отец не мог дать ей приданого… Мне бы хотелось, чтобы вы влюбились в меня, как он.

— Вы слишком навязчивы, Домитилла, — с упреком ответил Ларри. — А теперь быстро положите фотографию туда, где ее прятал ваш отец.

Она кивнула и вышла из кухни. Он слышал, как открылась дверь, и движение в соседней комнате. Девушка вернулась, и он ошеломленно уставился на нее. Она сняла блузку и лифчик, и в молочно-белом свете кухни, как в холодном свете фотоателье, ясно видны были ее груди, казавшиеся в своем свободном и спокойном бесстыдстве как бы существующими отдельно от хрупкого торса и худых плеч, словно вылепленные из другого, более мягкого, тонкого и светящегося материала, как два цветка, случайно выросших на бесплодной земле. Он некоторое время потрясенно молчал, а потом воскликнул:

— Вот это да! В такой холод! Немедленно оденьтесь!

Она подошла и судорожно прижалась к нему. Сквозь китель он почувствовал ее горячую полную грудь и с трудом оторвался от девушки. Он повел себя глупо: ясно же было, что именно этим все и кончится. И он это предвидел! Она продолжала за него цепляться, и он был вынужден грубо ее оттолкнуть.

— Но что это… что это значит? — пробормотал он. — Знаю! Вы пытаетесь расставить мне ловушку, да? Я должен был догадаться.

Она отчаянно замотала головой, испустила смешанный с рыданиями стон и шагнула к нему.

— Но ты же такой, как все! Потрогай хотя бы мою грудь, она твоя, ты же хочешь! Если я уйду с тобой, она будет твоей на всю жизнь, только твоей…

Он медленно отступил к двери.

— Домитилла, вы сошли с ума! Я считал вас подростком, с которым плохо обращаются, а вы просто истеричка! Таким способом вы не заставите меня прийти к вам на помощь!

Он продолжал отступать, но она еще более решительно, чем в первый раз, встала между ним и дверью, словно желая отрезать ему путь к отступлению.

— Они все так делают, там, на улице! Ты же видел их на улице Портакаррезе или на Пиццофальконе — сидят на ступенях и предлагают себя солдатам за еду или пачку сигарет… «Хочешь красивую девушку, Джо?» — вот что я слышу каждый день… Мне надо дать тебе что-то, чтобы ты захотел забрать меня отсюда… Это так просто… — Она говорила бесцветным, невыразительным голосом, в котором слышались жестокие ноты.

Внезапно Ларри запаниковал:

— Оденьтесь и отойдите от двери! Дайте мне уйти, черт возьми!

— Нет, — пробормотала она, цепляясь за него.

Разозлившись, он вырвался и замахнулся. Его ладонь с размаху опустилась на исхудавшую щеку. Она дернулась, как зверь, остановленный пулей на бегу, и попыталась укусить его за руку.

— Почему… почему ты ведешь себя так же, как он… — проскулила она.

— В конце концов, может, он и прав. Вы лжете ему, как лжете мне, утверждая, что вас держат взаперти.

Она встала на колени и обняла его ноги.

— Тогда, на улице Монтеоливетто, я хотела убедиться, что ты мне нравишься. Ты шел так победно, так уверенно и спокойно рядом с отцом, скорчившимся над этими несчастными яйцами, как какая-то крестьянка! А этот его залатанный костюм… мне стало стыдно…

— Вы могли дорого за это заплатить! Вас могло убить этой бомбой!

Она подняла на него взгляд:

— Ты бываешь милым только тогда, когда думаешь о моей смерти.

Ее потерянный вид тронул Ларри, и он притянул девушку к себе. Она нежно взяла его за руки и приложила их к своей груди. Он поцеловал ее в шею. Тонкая радужная пленка грязи покрывала ее хрупкий затылок, а от темных густых волос исходил одуряющий запах. Внезапно она выскользнула из его объятий и сделала шаг в сторону, словно танцовщица.

— Нам будет лучше в спальне, чем на кухне, — сказала она.

Грациозно и гордо, словно уверенная в своей победе, она исчезла в коридоре. Он последовал за ней не сразу, прислушался. Журчание прекратилось, стояла полная тишина; ничего не опасаясь, он, в свою очередь, вышел в коридор.

— Доми… — позвал он, не видя девушки.

Имя застряло у него в горле. В мутном зеркале за россыпью темных пятен, словно двойник того, первого видения, появилась угрожающе знакомая фигура. Ларри почувствовал, как кровь отливает у него от лица. В этот момент из спальни выбежала Домитилла, победно размахивая ключами.

— Не пойти ли нам вниз? — предложила она радостно. — Сегодня дон Этторе в кафе, и там мы по крайней мере можем быть уверены, что…

Увидев парализованного ужасом Ларри, она не закончила фразу и замерла, как птица, подстреленная на лету. Потом попятилась, прикрывая грудь руками.

— Ну и ну, — произнес Ларри.

— Это все, что вы можете мне сказать? — прошипел Амброджио, наступая на него. — Мерзкий англичанишко, ростбиф поганый! Я был прав, не доверяя вам. Вы пользуетесь, негодяй, ситуацией, сложившейся в городе. Посылаете меня в порт улаживать ваши делишки, а сами лезете на мою дочь! Мерзость! Мерзость! А ты, шлюха, ступай оденься, мы с тобой после поговорим. Ты у меня отведаешь хлыста!

Адвокат стоял у входа, и в сумерках Ларри мог видеть только его силуэт. Ему показалось, что у Амброджио в руках что-то продолговатое, и он вынул табельный пистолет.

— Не валяйте дурака, Амброджио! — крикнул он, осторожно продвигаясь вперед по коридору. — Странная сложилась ситуация: сначала вы пишете письмо, в котором предлагаете мне свою дочь, как барышник скотину…

— Заткнись! Стой на месте!

— …И будто случайно, когда я пришел, чтобы узнать, хорошо ли все прошло и попадут ли мои деньги именно в мой карман, ваша дочь, следуя тактике своего отца, раздевается передо мной, хотя я ни о чем подобном ее не просил, и в этот самый момент появляетесь вы. Ловко подстроено! Значит, и в тот день она нарочно ворвалась в коридор в тот момент, когда я собирался уходить!