Леонид Панасенко - Искатель. 1985. Выпуск №5

Когда наконец я окончательно прихожу в себя, наступает день. Не знаю, какой именно, но день, потому что сквозь окошечко под потолком в помещение падает сноп света, подобный свету прожектора в темном кинозале. Но помещение, где я лежу, совсем не похоже на кинозал, если не считать полумрака. Это какая-то камера, почти целиком занятая пружинным матрацем, на котором я лежу, и фигурами двух мужчин, склонившихся надо мной.

Эти двое не похожи на лекарей. Более того, с моей — лежачей — точки зрения они имеют вид достаточно устрашающий. Они разного роста, но одинаково плечистые, у них одинаково низкие лбы и мощные челюсти, а две пары маленьких темных глаз смотрят на меня с холодным любопытством.

— Вроде бы выплыл из ваксы, — констатирует высокий, заметив, что я подаю признаки жизни.

— В таком случае самое время его поднять, Ал, — отзывается тот, что пониже. — Иначе слишком растолстеет.

— Пусть толстеет, Боб! — великодушно бросает высокий. — Как бы ни потолстел, у него будет время похудеть.

— Нет, при таком режиме мы его избалуем, — возражает Боб.

Они еще немного спорят, поднять меня или оставить поднагулять жирку, но я слышу их голоса все слабее и слабее, покуда вновь не погружаюсь в забвение и мрак, или, как здесь изъясняются, в ваксу.

Когда вновь прихожу в себя, на улице день, хотя непонятно, какой — тот же самый или следующий. Скорее следующий, потому что я могу уже открыть оба глаза, а боль почти утихла. Я один, и это меня радует. Рядом с матрацем на полу нахожу бутылку молока. Выпив несколько глотков, утоляю одновременно голод и жажду. Затем машинальным жестом курильщика тянусь к карману брошенного на подушку пиджака, но тут вспоминаю неприятную подробность, что не располагаю не только сигаретами, но и паспортом.

«У нас здесь есть посольство», — сказал я не без известной гордости этой предательнице. Совершенно верно. Только для меня посольства не существует. Я должен заботиться о себе сам — насколько могу, как могу и пока могу. А в случае опасности у меня есть один-единственный путь к спасению. Разумеется, если я успею воспользоваться им в решающий момент.

А если и успею, так что? Вернусь домой и скажу: капитулировал Избили меня, и я капитулировал. Украли мой паспорт, и я капитулировал.

Дверь помещения, которая служит мне больничной палатой, пронзительно скрипит. На пороге появляется рослый Ал.

— А, вы соблаговолили открыть глазки? В таком случае, сэр, соблаговолите встать. Если заботитесь о гигиене, можете сполоснуть физиономию над раковиной в коридоре. И поспешите. Шеф вас ждет.

Я пытаюсь встать, и, к своему удивлению, мне это удается, хотя и не без труда. Темный коридор слабо освещен мутной лампочкой, а над раковиной висит треснувшее зеркало, и в этом неуместном предмете роскоши видна моя физиономия. Важно, что мне при этом все же удается опознать себя. Распознаю себя прежде всего по носу, который каким-то чудом почти не пострадал, хотя нос — обычно самое уязвимое место. Остальная часть картины состоит из ссадин и синяков. Тяжелых повреждений, однако, нет.

То же, наверное, можно сказать и о других частях тела, несмотря на ощутимые боли. Раз я могу двигать руками и держаться на ногах, значит, еще поживем. Ободренный этой мыслью, споласкиваю лицо, вытираюсь тряпкой, висящей на гвозде, — и, сопровождаемый Алом, поднимаюсь по бетонной лестнице.

— Продолжайте в том же духе, — говорит он, когда я не решительно останавливаюсь на площадке первого этажа.

Поднимаюсь на второй этаж.

— Стойте здесь! Ждите! — вновь звучит его голос.

Узкий вестибюль, освещенный бронзовой люстрой, всего две двери. Ал приоткрывает одну, просовывает голову внутрь и что-то тихо говорит. Потом распахивает пошире дверь и бросает мне.

— Входите!

Уют просторного помещения, в котором я оказался, не вяжется с убожеством лестницы и вестибюля Тяжелая викторианская мебель, диван и кресла, обитые плюшем табачного цвета, шелковые обои им в тон, огромный персидский ковер и прочее в этом роде. Мое внимание, однако, привлекают не подробности обстановки, а хозяин кабинета, стоящий у мраморного камина, в котором мерцают искусственные угли — скучная пластмассовая подделка, подсвеченная изнутри обыкновенной лампочкой.

Камин служит прекрасным дополнением к стоящему возле него невысокому мужчине или, если хотите, он сам выглядит прекрасным дополнением к камину Его голова пылает жаром: рыжие кудри, с кое-где пробившейся сединой, рыжие взлохмаченные бакенбарды и красное лицо, в середине которого кто-то приклеил небольшой, но не менее красный уголек носа. И на фоне этого знойного пейзажа резко выделяются холодной голубизной небольшие живые глазки, которые испытующе ощупывают меня.

— Ну, значит, все-таки воскресили! — произносит человек после того, как ему надоедает меня изучать.

Тон у него добродушный, если вообще может быть добродушным львиный рык.

— Очевидно, именно вам я обязан своим воскрешением… — замечаю я.

— Пожалуй, да. Хотя я не жажду благодарности. Из вас сделали хорошую отбивную.

Хозяин, похоже, поддерживает свой накал довольно банальным горючим — виски, поскольку берет с письменного стола высокий хрустальный стакан, содержащий немного золотистой жидкости и два кубика льда, делает небольшой глоток и только после этого спрашивает:

— В сущности, что же с вами случилось?

— Ничего особенного, — пожимаю плечами. — Насколько я разбираюсь в проститутках, меня заманили в одну из простейших ловушек. Приманка для дураков, и дураком оказался я. Ворвались в комнату, избили, обобрали, а потом выбросили на улицу.

— Неприятная история, — кивает хозяин, достает из маленького кармана длинную сигару и начинает тщательно разворачивать целлофановую обертку.

— Ничего страшного, — бросаю пренебрежительно, — Если я и жалею о чем, так это о паспорте.

Рыжий поднимает глаза от сигары:

— У вас взяли и паспорт?

Утвердительно киваю.

— Кому он понадобился?

— Не имею представления.

Мужчина сует толстые короткие пальцы в кармашек жилетки, достает миниатюрный ножичек и заботливо отрезает кончик сигары. Затем убирает ножичек, берет тяжелую серебряную зажигалку с письменного стола и сосредоточенно закуривает. После чего выдыхает в меня густую струю дыма вместе с вопросом:

— А что написано в вашем паспорте?

— Петр Колев, национальность — болгарин, профессия — заведующий хозяйственной частью судна и прочее, — отвечаю я. — Что касается номера паспорта, то я его забыл.