Александр Соколовский - Дом на улице Овражной

— Номера? Да я никогда в жизни не объявлял!

— Мало ли что! — холодно проговорил Веселовский. — Я вот, например, петь совсем не умею. А как сказала нам в лагере вожатая: «Веселовский запевает!» — так запел! Не хуже, чем в Большом театре. Значит, я отмечаю, — сказал он, не дав мне даже возразить. — Конферансье — Кулагин.

Глава семнадцатая

Весь день бродил я за Костей и уверял его, что ничего у меня не получится и что вести концерты я не умею. Но разве ему что-нибудь докажешь? Уперся — и ни в какую.

— Это поручение совета отряда. Значит, должен выполнить. А вместо того чтобы отвиливать, лучше изучай образцы. Тарапуньку и Штепселя, Мирова и Новицкого… А то еще, помнишь, летом к нам из Свердловска двое приезжали, выступали в парке?

Но когда же мне было изучать образцы, если до концерта осталось всего три дня? Потом вдруг меня осенило.

— Костя! — сказал я. — А ведь Тарапунька и Штепсель — их двое. И Миров с Новицким тоже. Можно, я Лешку Веревкина возьму в помощники? У него все равно аппарат испортился, а стихи учить или песню уже времени нет.

— Бери Лешку, — ответил Веселовский. — Хочешь, я сам с ним поговорю?

— Не надо. Я только передам, будто бы ты или Никита велели!

А Лешка хорош! Назвался еще лучшим другом! Как услыхал, что нам надо вдвоем объявлять номера, сразу стал выкручиваться. То у него бабушка заболела, то он собирается в авиамодельный кружок записаться… Но я ему прямо сказал:

— Ты, Лешка, лучше не ври. Ничем у тебя бабушка не заболела. А в кружок записывайся, сколько хочешь. Тебе же не месяц тренироваться — номера на сцене объявлять.

Веревкин вздохнул и согласился.

Мы долго обсуждали, как нам лучше вести программу.

— Давай лучше так, — сказал он, когда я вспомнил про Тарапуньку и Штепселя. — Давай лучше не как Тарапунька и Штепсель, а как Вадим Синявский и Николай Озеров: полконцерта ты будешь объявлять, а полконцерта — я.

— Ну, Лешка, это, по-моему, просто скучно получится. Ведь это концерт, а не футбольный матч.

— Мало ли что скучно! Нам совет отряда задания не давал, чтобы все с хохоту померли. Главное, надо объявлять погромче, вот так. — Тут он подпрыгнул, выпучил глаза и заорал: — Выступает выдающийся акробат нашего класса Борис Кобылин!

— Вот здорово! — обрадовался я. — У тебя, Лешка, очень здорово получается. Лучше, знаешь, ты один и объявляй. А я тебе из-за занавеса буду подсказывать.

— Вот еще! — встопорщился Веревкин. — Во-первых, не ты у меня помощник, а я у тебя. Верно? Значит, я помогать должен. И подсказываю я лучше. Помнишь, на ботанике подсказывал?

— Еще бы не помнить. Это ведь из-за твоей подсказки мне Анна Ивановна двойку поставила.

— Ну да! Всегда ты на других сваливаешь. Выучил бы урок получше, не сел бы в лужу со своей кочерыжкой!

— Ладно уж, — миролюбиво сказал я. — Не время сейчас ругаться. Только один я объявлять не буду. Лучше вместе.

— Хором?

— Зачем хором? Вечно ты придумаешь. Просто один номер ты, другой я.

Мы с полчаса спорили, охрипли, устали и, наконец, решили: будь что будет.

Концерт подготовили длиннющий, в два отделения. Пригласили шестой «Б» и оба пятых класса. А Костя сообщил по секрету, что они с Никитой приготовили такой сюрприз, что все ахнут.

И вот наступил этот день. Я очень волновался. Зато Лешка чувствовал себя отлично и хорохорился.

— Не бойся, Сережка! Все будет в полном порядке. Ты одно помни: объявляй и погромче. Иди тренируйся.

Я побрел за сцену. Там стоял шум и крик. Кто пел, кто танцевал. Борька Кобылин выжимал на коврике стойку. Второе звено последний раз повторяло свои пирамиды. В углу Олежка Островков ругал сумрачного Гешку Гаврилова:

— Совсем ослеп! Не видишь, что ли? Сел прямо на волшебную коробку! Что я теперь буду делать?

Гешка сопел и переминался с ноги на ногу.

Я остановился, набрал в грудь побольше воздуху и гаркнул что было сил:

— Выступает выдающийся ученик нашего класса!..

Борька Кобылин как стоял на руках, так и брякнулся на пол. Второе звено все рассыпалось в один миг. У Олежки попадали из рук какие-то коробки. Весь красный от гнева подлетел ко мне Костя Веселовский.

— Ты чего тут разорался? Тебя не хватало. Смотри, всех напугал!..

Я хотел было ему объяснить, что это репетиция, но тут вместо голоса из горла вырвался какой-то непонятный писк. Пропал голос.

— Иди на сцену! — закричал Веселовский. — Сейчас начинаем!

Пошел я на сцену ни жив ни мертв. А навстречу мне Лешка, белый как сахар.

— Ой, Сережка, — сказал он, — придется тебе одному концерт вести. Гляди, что случилось.

Он повернулся ко мне спиной, и я увидел, что сзади на штанах у него здоровенная дырка.

— Ты нарочно, — засипел я. — Ты нарочно, наверно, штаны порвал. Ну и делай, что хочешь. У меня, слышишь, голос пропал совсем от твоей тренировки!..

— Это ты сам нарочно потерял голос! — заорал Веревкин. — Виноват я разве, что там гвозди со всех сторон понатыканы? Как же я выйду на сцену такой рваный?

Вдруг он уставился на меня, да так страшно, что по моей спине снизу вверх побежали мурашки. А Лешка еще как прыгнет, как зарычит!.. Я кинулся от него в сторону.

— Лешка! Ты что? Может, ты с ума сошел? Кто же теперь объявлять будет?

Он остановился и стал чесать в затылке.

— Здорово у тебя горло прихватило. Да ладно, не бойся, иди сюда. Это я так просто, попугать тебя хотел. Я слыхал, от испуга голос иногда возвращается.

— Балда ты, Лешка, — разозлился я. — От испуга люди только заикаться начинают. Не хватает еще, чтобы я заикаться стал.

— Что же делать? — оглядываясь, в отчаянии спросил Веревкин.

— Лешка! — вдруг придумал я. — Знаешь что? Тебе ведь к публике спиной поворачиваться не надо! Выйди на сцену, объяви, а потом так вот и попяться, и попяться…

Я показал, как надо ему пятиться, и больно ударился спиной о какой-то угол. Оглянулся — ребята выносят на сцену стол. Костя Веселовский размахивает красной скатертью.

— Опять ты тут вертишься под ногами? — увидав меня, крикнул он. — А ну, помоги стол поставить. К нам гость приехал — участник гражданской войны! Понятно теперь, какой сюрприз? Вы сперва его объявите. А потом уже концерт начнется.

«Ну, — подумал я, — пропал концерт! Если на сцене за столом будет сидеть гость, то Лешке уж не повернуться ни в какую сторону. Разве что боком выходить…»

— Костя! — решительно просипел я Веселовскому. — Говори, что нам делать? У меня, сам видишь, с голосом что случилось. А Веревкин штаны порвал.

— Что-о? — Глаза у Кости выкатились на лоб. — Да вы что, сговорились? Эй, Островков! Позови Симу Соловейчик! Веревкину надо штаны зашить. Пусть иголку с нитками возьмет.