Петр Лебеденко - Шхуна «Мальва»

Дядюшка Хендель прислушался. Штиммер и Люмке говорили вполголоса, но слышно было каждое их слово. Хендель весь превратился во внимание. И вот что он услыхал:

Ш т и м м е р. Слушай, Фриц, ты убежден, что этот мальчишка именно его брат?

Л ю м к е. Вполне, господин лейтенант.

Ш т и м м е р. Ты понимаешь, ошибки не должно быть. Иначе...

Л ю м к е. Я все понимаю, господин лейтенант. Ошибки не будет.

Ш т и м м е р. Ты видел их на шхуне?

Л ю м к е. Да. Одноногий рыбак, его фамилия Глиб, встречал его так: «А-а, братуха!» Потом они вместе шли домой.

Ш т и м м е р. Фриц, если тебе удастся схватить этого мальчишку, мы вывернем его наизнанку, но заставим сказать, где брат. А где одноногий рыбак — там, наверно, и остальные. Ты это понимаешь, Фриц?

Л ю м к е. Так точно, господин лейтенант. Мальчишка будет наш, даже если мне придется ожидать его целых полгода.

Ш т и м м е р. В нашем распоряжении, Люмке, всего десять дней.

Витька Калугин не пошел в этот день на рыбалку. Надо было сходить на базар и выменять немного соли на десяток сушеных ласкирей[1].

Витька любил шляться по базару. Его не оглушали ни крики базарных торговок, ни зазывания нищих и калек, ни гнусавая музыка шарманок, наоборот, он с удовольствием прислушивался ко всем этим звукам, каждый раз ему казалось, что он попадает на интересный спектакль. Вот какая-то тетка продает связку вяленых бычков, их не больше, чем полтора десятка, а орет она так, будто у нее целый воз рыбы.

— Бычки! Бычки! Вяленые бычки! Смачные, жирные бычки!..

А вот одноглазый старик ходит туда-сюда, в руках у него ничего нет, но он монотонным голосом, будто заводной, гнусит:

— Бензин для зажигалок... бензин для зажигалок... бензин для зажигалок...

Шарманщик крутит ручку и тощая, как чехонь, девчонка тянет:

— Ах, ты бедыная, бед-ды-ная сердца-а, ни могла-а ты сказать ничиво-о.

Витька видит, как оборванец, мальчишка таких же примерно, как и он сам, лет, худой и грязный, подкрался к торговке пышками и запустил руку в ее кошелку. Витька остановился, замер. Вдруг она сейчас оглянется?

И торговка действительно оглянулась. Схватила мальчишку за руку, сбила с его головы засаленную кепчонку, вцепилась в его волосы.

— Ах ты, бандюга! — завопила она на весь базар. — Шпана вшивая, голодранец, я тебе покажу красть! Я тебе покажу!..

Она таскала его за волосы, ногтями царапала лицо, била ногой, а мальчишка стоял, растерянно глядя на окруживших их людей, стоял и молчал, изредка поднимая руку, чтобы вытереть катившиеся по щекам слезы.

Первым не выдержал Витька. Сунув за пазуху своих ласкирей, он обеими руками вцепился в торговку, закричал:

— Ты что издеваешься! Капиталистка немецкая! За одну пышку... А ну, отпусти мальчишку!

Торговка опешила. Рачьими глазами уставившись на Витьку, она хотела что-то сказать и не могла. Будто слова застряли у нее в горле. Потом она вдруг начала икать.

— Ты... ик... Пара... ик... Паразит... ик...

В толпе засмеялись. Все громче и громче. Кто-то предложил:

— Пышку проглоти. Может, легче станет.

Витька, почувствовав, что толпа — за него, схватил мальчишку за руку:

— Айда отсюда.

Они протиснулись сквозь толпу, и в это время кто-то положил тяжелую руку на плечо Витьки. Мальчишка быстро обернулся, хотел вырваться и убежать, но пальцы на его плече сжались, как клещи.

— Дя-яденька-а, я больше не буду-у! — заканючил Витька. — Отпусти-ите-е...

— Чего не будешь-то? — засмеялся державший Витьку человек. — Выручать корешков не будешь?

Человек был в рыбацкой робе, высокий, худой, но, видно, очень сильный. Разглядев его как следует, Витька сразу успокоился. «Полицаи такими не бывают, — подумал, — это свой».

— А он мне и не кореш, — сказал Витька.

— А кто ж?

— Просто так... Увидал, что эта ведьма вцепилась в него, ну я и... Да вы плечо отпустите...

— А не удерешь?

— Чего удирать-то?

— Ладно, иди вперед, я за тобой. Дело есть, Витька. Важнее дело.

Витька даже не удивился, что человек назвал его по имени. Рыбак — значит, знает. Рыбак рыбака видит издалека...

Когда они удалились от базара и шли по узенькому безлюдному переулку, рыбак снова положил руку на Витькино плечо, сказал:

— Слушай меня внимательно, Витька... Да ты не останавливайся. Иди себе и иди...

— Я иду.

— Вот-вот... Есть у тебя, Витька, корешок, Ленька Глыба? Братуха одноногого Ивана Глыбы?

— Ну, есть.

— А где он сейчас живет, не знаешь?

— Не знаю.

Витька насторожился: чего этому рыбаку надо? Да и рыбак ли это?

— Гм-м... Не знаешь, значит? А может, брешешь, Витька, а?

— Не брешу. Чтоб мне утопнуть! Раньше где жил — знал, а теперь — нет.

— Если это правда, Витька, то плохо. Ой, как плохо! И выходит, что зря я тебя искал. Выходит, не сможем мы с тобой помочь Леньке. А жаль парнишку, ой, как жаль! Пропадет ни за что парнишка... Ну, бывай, Витька, пойду я...

Крупными шагами, по-рыбацки чуть волоча ноги и слегка ссутулившись, человек, не оборачиваясь, пошел прочь. Витька стоял на месте и внимательно глядел ему вслед и думал: «Нет, это не чужой человек. Так ходят только наши, рыбаки. Вон как скрёмзает сапогами...»

Он побежал, догнал рыбака, коснулся его руки.

— Дядя, я не сбрехал, что не знаю, где живет Ленька. Но повидать его могу. Хоть сейчас.

— Где?

— В одном месте.

— В одном месте. Ладно. В каком — не спрашиваю, мне это ни к чему. Так вот слушай внимательно. Ты, наверно, знаешь, что братуха его где-то бартежает в море? А может, уже и не в море, то никому не известно... Факт тот, что шхуны нет и команды ее нет. А немцы, Витька, команду день и ночь ищут. День и ночь. Ты меня понял? Ищут, а найти не могут. И вот они решили схватить Леньку Глыбу, и через него, понимаешь? Да ты иди, иди не останавливайся. Ленька, наверно, часто рыбалит, а? Так вот, Витька, ты должен найти его и сказать: придет сегодня на рыбалку глухонемой старик... А может, он уже и там, этот старик... Так не рыбак это, а переодетый немец. Ты все понял, Витька? Надо сказать Леньке, чтоб немедля смывался и до поры до времени носа своего из дому не высовывал: охотятся за ним. Ясно тебе, Витька?

— Ясно. Я побегу.

— Особенно бежать не надо. Осторожно надо, чтоб незаметно. Ну, валяй, Витька.

Из деревни в деревню, из города в город брели голодные люди в поисках куска хлеба и крыши над головой. На перекрестках дорог встречались, молча глядели друг другу в глаза и по взглядам, полным отчаяния, понимали: и там ничего нет. И там голод.