Александр Соколовский - Дом на улице Овражной

Конечно, я все хорошо понимал. Ведь я помнил, как, прикоснувшись к груди, Вержинский вчера глухо пробормотал: «Мой трибунал здесь, вот здесь… И этот трибунал уже вынес мне приговор…»

— И вот еще что, — добавил отец, помолчав. — Кроме Ивана Николаевича, никому о Вержинском не болтай. А то еще дойдет до старика, расстроится он…

— А Женьке? — спросил я. — Женьке тоже нельзя говорить?

— Да ведь ты же с ним в ссоре?

— В ссоре… Правильно… А если помиримся?

— Ну, если помиритесь, тогда пожалуй. Ведь задание у вас общее.

— Общее, — вздохнул я и побежал к вешалке, чтобы одеться.

— Ну-ка, погоди! — остановил меня отец, когда я уже засовывал руку в рукав. — А двойку-то собираешься исправлять?

— Обязательно исправлю! Это же нечаянно так вышло…

— Ну смотри, чтобы больше не было таких нечаянностей.

— Не будет! — уверенно крикнул я и, схватив шапку, бросился в дверь.

Глава пятнадцатая

Ивана Николаевича я дома не застал. Жена его сказала, что он ушел на какое-то заседание и будет поздно.

— Если он тебе очень нужен, — добавила она, — то можешь зайти к нему сегодня часов в семь в Дом пионеров. У него там кружок занимается.

Верно! Как же я мог забыть? Ведь сегодня вторник!

Я вернулся домой и сел учить уроки. На этот раз ничто не отвлекало меня, времени было достаточно, и я выучил все, что задали на дом.

В шесть часов, когда за окном уже стемнело, я сложил учебники и тетрадки в портфель и стал собираться.

На улице потеплело. Сыпал, кружась и мягко падая на мостовую, на тротуары и на плечи прохожих, легкий снежок. Переулком я вышел на Овражную, размышляя, что надо будет отозвать Ивана Николаевича в сторонку, чтобы нас никто не слышал. Немного смущало меня то, что придется встретиться с Женькой. Но в конце концов я убедил себя, что это даже хорошо. Пусть-ка Женька поломает голову, какие у меня с Иваном Николаевичем могут быть секреты.

Только что зажглись фонари. Они светили тускло, словно еще не набрались сил. Вдруг я оступился и чуть не упал. Развязался шнурок на ботинке. Я присел, чтобы завязать его покрепче, и внезапно совсем рядом, за забором, услышал чей-то негромкий говор.

— Все взяли?

— Все.

— Что же Клецка с вами не пришел? Донесете ли вдвоем?

— Попробуем.

Голос того, кто спрашивал, показался мне знакомым. Да и другой, потоньше, видно мальчишеский, тоже. Скрипнула калитка, и не успел я опомниться, как на меня наткнулся Колька Поскакалов. В руках у него был какой-то сверток.

— Ты что? — ухватив меня за шиворот, звонким шепотом спросил он. — Подслушиваешь, да?

— Чего подслушиваю? Пусти. Я ботинок завязывал…

— Сейчас как врежу раз, узнаешь тогда ботинок.

Кто-то отстранил Кольку, и я увидел Петра Терентьевича. Это возле его дома развязался у меня на беду проклятый шнурок!..

— Кто это? Ну-ка, ну-ка! Батюшки! Старый знакомый! А ну, отпусти его, — строго приказал продавец Кольке и, улыбнувшись мне, как тогда, в магазине, небольно щелкнул по носу. — Как дела, бессребреник? Чего в гости не заходишь?

От растерянности я забормотал что-то про школу, про хоккей, про Дом пионеров и даже про «Уголок самообслуживания».

— Вы его не обижайте у меня! — так же строго, обернувшись к Кольке и второму парню, в котором я узнал Петьку Чурбакова, сказал Петр Терентьевич. — Это парень свой… Да вот вам, кстати, и третий. Берите с собой. Он мальчонка расторопный, ничего, что ростом неказист. Я сейчас еще мешок вынесу.

Петр Терентьевич скрылся за воротами. Мальчишки разглядывали меня с любопытством.

— Так ты, значит, с Терентьичем-то знаком? — протянул Колька. — А мы тебя тогда чуть не излупили… Сказал бы, так никто бы тебя и не тронул.

— Ну да, не тронул! Вы как налетели!..

— Ладно, не дрейфь, — миролюбиво усмехнулся Поскакалов. — С нами не пропадешь. — И добавил с уважением: — А дружок-то твой здорово дерется. Так дал мне в глаз, что до сих пор чешется.

Скрипнула калитка.

— Вот, берите еще один, — сказал Петр Терентьевич, протягивая сверток, такой же, какие были у Кольки и у Петьки. — Ну, и айда. Только глядите у меня! Чтобы без шуму. — Он постоял немного, осматривая нас всех по очереди, поманил пальцем Кольку и что-то шепнул ему, кивнув в мою сторону.

— Пошли, — коротко и угрюмо позвал нас Поскакалов.

Все произошло с такой быстротой, что я не успел сообразить, для чего и куда меня посылают. Но если бы даже и знал, то, наверно, покорно двинулся бы вслед за Колькой и Петькой, потому что, вздумай я удрать, они бы все равно меня поймали.

Мы шли молча. Не доходя Дома пионеров, свернули влево, к каналу, поднялись на горбатый мостик. Должно быть, ребятам не раз приходилось проделывать этот путь. Они шли уверенно, хотя время от времени почему-то с опаской оглядывались по сторонам.

— А куда мы идем? — наконец, когда мы были уже на другой стороне канала, осмелился спросить я.

— Куда надо, туда и идем, — грубо оборвал меня Колька, — много будешь знать, мозги скособочатся.

Мне показалось, что голос его звучит не очень твердо. Должно быть, он шел выполнять поручение Петра Терентьевича с неохотой.

За каналом, вдоль больших пустырей, ютились крохотные деревянные домики. Раньше, еще лет десять назад, здесь кончался город. Но теперь — я это знал от отца — по плану стройки вместо этих ветхих домишек будут строить новые каменные здания, пустят автобус, замостят улицы…

Мы пересекли какой-то пустырь, слабо освещенный одним-единственным фонарем, и остановились возле домика, огороженного покосившимся забором. Сняв варежку, Колька стукнул в калитку два раза, а потом, чуть подождав, еще один раз. За забором скрипнула дверь, и чей-то тихий голос спросил:

— Кто здесь?

— От тети Вари племянник, — отозвался так же тихо Поскакалов.

Так вот, оказывается, кто такой загадочный племянник тети Вари! Значит, это про Кольку я говорил Никифору Витольдовичу.

Пока за воротами кто-то возился, негромко ругаясь в темноте, я толкнул Кольку в бок.

— А я тоже в гостинице был. У Никифора Витольдовича. Меня Петр Терентьевич посылал сказать ему, что ты вечером придешь.

— Ни в какую гостиницу я не ходил, — отмахнулся Колька. — Выдумал тоже!

Новая загадка! Что же это за тетя Варя, у которой столько племянников?!

Калитка, наконец, отворилась. За нею было еще темней, чем на пустыре. Однако возле ворот кто-то стоял. Я только не разобрал кто.

— Проходите, — раздался хриплый голос. — Сколько вас?

— Трое.

Я заметил, что окна в доме за забором были совершенно темные. Но сквозь узкую щель в двери пробивался свет. Впрочем, в дом мы не пошли. Человек, отворивший калитку, повел нас в обход, вокруг дома, к сараю. Тут он снова долго возился и ворчал, отпирая замок. Дверь заскрипела на старых петлях. Мы гуськом, друг за другом, вошли в сарай. Вспыхнула спичка, желтым качающимся пламенем разгорелась свеча в фонаре, и только тут, оглядевшись, я с изумлением узнал нашего провожатого. Это был… Цыпленочкин.