Николай Внуков - Один

Наверное, я простужусь от промокшей насквозь одежды...

Однако подумал я об этом мельком, совершенно равнодушно. Меня занимала только одна мысль: вертолет. Как же он прилетит теперь и найдет меня в такую непогодь, да еще лежащего? Надо встать, надо подняться, чего бы мне это ни стоило. Но я смог только перевернуться на другой бок. Я прислушался: не летит ли? И сквозь дождь мне послышался голос мамы. Она с кем-то разговаривала. Трещали кусты. Мама и еще кто-то подходят к дереву... И тут я услышал голос мамы совсем рядом, будто она говорила мне в самое ухо: <Он объелся борщевиком и отравился его испарениями>. Ей что-то ответили, и голоса начали уходить от палатки. А я не мог даже крикнуть. Потом я вспомнил зеленые дудки, из которых хотел делать салат, и горло схватила тягучая тошнота. Значит, эти дудки и есть борщевик? Противное какое слово...

Я стал искать на полу стебли. Попадались обломки досок, мешок из пленки, кирка. Стеблей не было. Их съели крысы. Да вот кто мой главный враг - крысы. Серые, круглые, как мячи, с длинными голыми хвостами и розовыми лапами. Они следят за мною из всех углов. Они поджидают, когда я потеряю сознание.

Я схватил обломок доски и начал поджидать крыс.

Они не появлялись.

Я стал искать в углах. В одном лежала груда сырых мидий. Створки раковин были крепко сомкнуты, и из каждой раковины торчал крысиный хвост.

Неужели мидии их ловят?

Нет, не ловят, это сами крысы прикидываются мидиями. Я знаю, они очень хитрые. Утром они перестанут прикидываться и изгрызут меня и палатку.

Я принялся изо всех сил колотить доской по раковинам. Хвосты мгновенно втянулись внутрь, а раковины превратились в камни.

Я притаился, ожидая, когда хвосты снова высунутся. И тут догадался, что это борщевик превращается в крыс и мидий. Стал хватать камни и пригоршнями выбрасывать их из палатки. Когда не осталось ни одного, лег на подстилку и завернулся в матрац. И сразу же пошел ко дну.

* * *

Четыре дня шел дождь.

Я то приходил в себя, то нырял в холодную темноту. В минуты просветления подставлял бутылку под струйку воды, стекавшую с полиэтилена у ската палатки, и пил. Два раза чуть не погас огонь в очаге, мне с трудом удалось его расшуровать. Топливо кончалось. Для экономии я щепал доски на мелкие части и поддерживал ими не тепло, а только жизнь огня.

Никак не мог вспомнить, видел вертолет над волной на самом деле или он представился мне в бреду.

Мне удалось разрезать матрац вдоль и разорвать его в местах склеек. Получилось два куска тонкой, не пропускающей воду ткани. В один кусок я заворачивал плечи, в другой - ноги и так хоть немного согревался.

* * *

Окончательно пришел в себя на пятый день, наверное к полудню, потому что солнце стояло высоко и парусина палатки успела просохнуть. Когда кончился дождь, я и не заметил.

В ушах, то усиливаясь, то ослабевая, шумел прибой. Волосы на голове свалялись в грязный колтун, я их едва расчесал. Расчесывая, увидел, что они отросли до плеч.

Хорошенькое зрелище я, наверное, представлял со стороны: перемазанный глиной и тиной, прокопченный, в порванном джинсовом костюме, в пропотевшей и просоленной рубашке с воротником и манжетами, залоснившимися до картонной твердости. Кеды, когда-то голубые, стали земляного цвета, разлохматились сверху, но подошва еще держалась и даже, к моему удивлению, не особенно сильно износилась. И эти дикие волосы... Увидели бы меня сейчас в поселке - ни за что не узнали бы. Даже отец.

За все время жизни на острове я ни разу не стирал костюм. Зато каждое недождливое утро умывался в озерце у источника. А тут четыре дня этот несчастный дождь, да еще отравление...

Я стоял, пошатываясь, под деревом. Ноги подламывались. Горло опухло так, что голова с трудом поворачивалась на шее. Выпить бы сейчас чего-нибудь горячего.

В палатке я нашел алюминиевую банку, в которой переносил угли с берега. На ней еще держалась проволочная ручка. Набрав воды из источника, я вскипятил ее и бросил в кипяток горсть полусушеного шиповника. Каждое движение давалось с трудом. На хождение за водой и на кипячение ее у меня ушел, наверное, час. Но я все-таки сделал чай. При каждом глотке чуть не извивался от боли, однако выпил три банки, чтобы прогреть горло.

Весь этот день просидел на солнце под деревом, завернувшись в ткань от матраца, а костюм и рубашку разложил на скатах палатки для просушки. От слабости все время дремал. Когда не дремал, посматривал на небо. Не может быть, чтобы вертолет мне приснился. Я очень хорошо видел, как он летел над белой верхушкой волны и целую минуту висел над бухтой. И силуэты пилотов тоже видел! Меня они могли не заметить в том случае, если вели наблюдение за волной. Потом мне пришла в голову мысль, что если даже они и заметили меня, то подумали, что меня смыло, - ведь вода взлетела почти до трети высоты сопки. Поэтому и не прислали ничего на помощь. Я все гадал, что это была за волна. Может быть, цунами? А может быть, здесь изредка бывают такие невероятно сильные прибои?

Вечером в той же банке сварил что-то вроде супа из мидий и саранок и немного поел. К ночи удалось собрать сучьев, наломанных бурей. Перед самым сном вдруг вспомнил про календарь, нашел палку с зарубками и вырезал новые отметины.

Завтра двадцать седьмой день...

НОВЫЙ ДОМ

Горло у меня прошло на вторые сутки.

Может быть, помог шиповник с кипятком, которого я выпил банок десять, а может, я уже так привык к холоду, что простуда меня не брала. Я читал, что солдаты, находящиеся на фронте, почти не болели, хотя спали в окопах под дождем и снегом и долгие месяцы не видели настоящего жилья. Это происходило оттого, что организм, находящийся в постоянном напряжении, всегда сильнее сопротивляется болезни.

А может быть, это оттого, что я много плавал. Мама приучала меня держаться на воде с трех лет. Потом, когда мне исполнилось семь, за меня взялся отец. К десяти я плавал ничем не хуже его, а он у меня классный аквалангист. Вот только замерзал я быстрее, потому что был худощавее.

Если бы месяц назад мне кто-нибудь сказал, что я, Александр Бараш, четыре недели проживу на необитаемом острове, я бы назвал этого человека ненормальным.

А сейчас, если бы мне сказали, что я окажусь в Африке, или в джунглях Амазонки, или еще где-нибудь подальше, я бы вообще не удивился. С человеком может случиться еще не такое. Каждый день нужно быть готовым к чему угодно.

Когда я на двадцать восьмой день островной жизни проснулся у потухающего костра, горло только слегка саднило и чувствовал я себя довольно бодро. Ноги уже не тряслись от слабости.