Григорий Славин - Имею право сходить налево

Ознакомительный фрагмент

– Ты посмотри, – продолжил он, – годы идут, а ничего не меняется. Один и тот же трюк можно проворачивать по нескольку раз в сутки.

– В Актюбинске больше одного раза его не провернуть, – заметил я. – Там в одни и те же вагоны заходят одни и те же пассажиры. На второй раз там начнут бить.

– А разве в Актюбинске есть метро? – спросил Антоныч, поглядывая на «Тиссо».

– В Актюбинске наверняка есть пепси.

– Да, пепси в Актюбинске наверняка есть, – говорит Антоныч и пьет из моей банки. – Где встречаетесь?

– У нее дома. День рождения брата будем отмечать.

– Чьего брата? – кашляет Антоныч.

– Ее брата.

– Ну, желаю тебе его отодрать. За уши…

В рабочие дни «Крузер» Антоныча и мой «БМВ» с утра (как называется самое ужасное время суток) и до глубокого вечера (как принято называть начало нормальной жизни) – пылятся на парковках. Глупо стоять в пробках, если можно проехать шесть остановок на метро. Тем более что дом наш стоит как раз рядом с «Белорусской», а офисы напротив друг друга на «Речном вокзале».

Уже на выходе он напоминает:

– Ты помнишь, что я просил вас быть в двадцать три ноль-ноль?

– Да. – И тоже напоминаю: – А Гриша подтянется к половине двенадцатого.

– У него встреча с фигуристкой, – подтвердил Антоныч, словно это не я сообщил ему о фигуристке вчера вечером.

Да, я все помню. И в двадцать три ноль-ноль непременно буду. Но у меня из головы не выходит зеленоглазая. И сейчас я лихорадочно соображаю, как с семи до одиннадцати вечера выкроить на дне рождения ее брата момент, ради которого все, собственно, и зачиналось.

– Без проколов, – предупредил Антоныч, перехватывая портфель в другую руку и снова глядя на часы. – Одна нога здесь, другая там. В кафе, у вашего дома.

– Антоныч, – спрашиваю я, – а нельзя сказать, зачем ты нас собираешь?

– Слава, вечером, вечером, – морщится он. – Мне нужно все обдумать…

Значит, что-то серьезное. Хотя мог бы мне и сейчас сказать.

Значит, у «вашего» дома, в одиннадцать… У «вашего» – потому что мы трое: Гриша, Гера и я уже почти двадцать пять лет живем в одном доме. Рядом с метро «Белорусская». Антоныч все свои сорок два года прожил на Факельном, но в силу того, что друзья его жили в нашем дворе, свободное время по молодости проводил у нас. Друзья разъехались, он сошелся с нами, и теперь это – «у вашего дома» звучало уже неестественно. Естественнее было бы ему переселиться в наш дом.

Жмем друг другу руки. У Антоныча стальное пожатие. В юные бестолковые годы он и Гриша увлекались самбо. Юные бестолковые минули, настали деловые и зрелые, но занятия глупого они не оставили. Три раза в неделю ходят в «Динамо», крутят друг друга, бьют о ковер и выворачивают руки. Для них это как секс – раз попробовав, остановиться не могут.

Я поднялся на лифте на седьмой этаж здания, торчащего посреди Фестивальной как остекленевший фаллос, вошел в свой офис и швырнул портфель на кресло.

Когда он падает и кресло начинает крутиться, я постоянно думаю об одном и том же. Так иногда бывает. При определенной цикличности жизни, однажды подумав о чем-то при каких-то обстоятельствах, потом думаешь об этом каждый раз, когда обстоятельства повторяются. Это изводит и бесит. Так вот когда портфель падает на кресло и оно поворачивается, я думаю о здании, в котором расположен мой офис. Когда я подхожу к этому дому, всегда одна и та же мысль посещает меня. Она западает мне в голову, но додумывать ее я продолжаю уже в кабинете: этот дом – не фрагмент ли скульптуры «Казанова», который Церетели хотел подарить Риму, да папа отказал? Вполне возможно, и теперь скульптура разобрана на органы и совершенно безвозмездно роздана мэрией округам. Кому глаз великого пакостника – уютное кафе, кому нога – для чертова колеса в парк. А нам достался огромный, с куполообразной крышей, хер. Если он когда-нибудь рухнет, он положит на всю Фестивальную.

В этой связи меня всегда немного нервирует, когда я следую на работу, а меня спрашивают, куда я иду. Еще хуже, когда спрашивают, откуда я иду. Первое время я просто не находил себе места, но вскоре чувства поостыли, и я смирился.

Я развернул ноутбук к себе. К девятнадцати часам я должен иметь уже достаточное представление о французской поэзии.

Забиваю в поисковик: «Артюр Рембо».

Передо мной на экране:

…Она была полураздета,И со двора нескромный вязВ окно стучался без ответаВблизи от нас, вблизи от нас.На стул высокий сев небрежно,Она сплетала пальцы рук,И легкий трепет ножки нежнойЯ видел вдруг, я видел вдруг.

Какая прелесть. У меня способность мгновенно запоминать цвет, запах, вкус и стихи, если все это связано с женщиной. Будет что ненароком бросить за столом на предстоящем дне рождения, небрежно распустив галстук и глядя мимо зеленоглазой.

Жаль, нет телефона, только адрес. Я бы ей позвонил. А может, и хорошо, что нет. Как ожидание смерти хуже самой смерти, так и ожидание секса иногда лучше самого секса.

Я чувствую, как зеленоглазая, имени которой я до сих пор не знаю, разводит в стороны отвороты моей рубашки и прикладывается губами к моей шее.

– Менеджеры, гоу! – слышу я по громкоговорящей связи.

Секретарша босса Маша не умеет разговаривать на русском языке. Она поражена вирусом закордонного коммерческого сленга. Открытое пространство без перегородок с четырьмя несущими стенами для нее «опенспейс», если что-то в офисе испорчено, то для нее это «зафакаплено», отдел кадров она именует «эйчаром». При этом английского она не знает, но старается на нем разговаривать. Девочка-дурочка, пишущая машинка, подушка-пердушка, она только что пригласила нас в кабинеты начальников отделов.

Меня касается губами зеленоглазая, а напротив сидят и несут какую-то ахинею не подозревающие о ее присутствии придурки. Тебя ласкает женщина, а они о взаиморасчетах… И начальник отдела смотрит так внимательно, словно подозревает, что я не здесь. Ощущения такие, словно доказываешь теорему Пифагора, а перед тобой в одном нижнем белье пошива шестидесятых сидит на стуле строгая как смерть семидесятилетняя Клавдия Моисеевна, учительница геометрии. И вот она говорит: «Если не ответишь, я и это сниму». Неприятные ощущения.

Я поеду, конечно, на такси. Во-первых, день рождения предполагает прием спиртного, во-вторых, я понятия не имею, где находится дом семьдесят два на улице Маршала Василевского. Я и улицу-то Василевского не найду. Признаться, я и о самом Василевском почти ничего, кроме того, что он маршал, не знаю.